Разбилось лишь сердце мое... Роман-эссе
Шрифт:
В самом тексте как будто бы не таилось подвохов, каждая строка была понятна:
«Возьмите землю (мир)! — воскликнул Зевс со своих высот Людям. — Возьмите, да будет она вашей! Ее дарю вам в наследство и вечное пользование, Но поделите ее между собой по-братски».«Nehmt hin die Well!» соблазнительно укладывалось в русское: «Возьмите мир!» Правда, оставалось еще семь слогов, в которые нужно было вместить остальную часть строки: «воскликнул Зевс со своих высот».
Получалось что-то вроде этого:
«Возьмите мир!» — Зевес с высот воскликнул…Но
Тоже очень плохо, тем более что «людям» неизбежно потянет за собой «будем», которое в данном случае никак с текстом не вяжется.
Часами сидел я над злополучным четверостишием в непреодолимом унынии.
«Возьмите землю!» — молвил Зевс однажды… «Возьмите землю!» — рек Зевес могучий… Зевс людям говорит: — Возьмите землю!..Вопреки добрым советам и предостережениям, я не устоял перед соблазном и в библиотеке отыскал все ранее существовавшие переводы этого стихотворения. В первом томе издания Брокгауза и Ефрона перевод Фофанова:
«Возьмите мир! — сказал с высот далеких Людям Зевес. — Он должен вашим быть. Владейте им во всех странах широких, Но только все по-братски разделить».Нет, это не Шиллер. Людям, странах, «далеких — широких».
Еще хуже перевод безымянного поэта, опубликованный в академическом, с вырванным предисловием, собрании 1936 года:
«Возьмите мир! — воззвал в благоговенье С высот Зевес. — Я вам его дарю; Он ваш, из поколенья и поколенье, На вашу братскую семью».В сборнике Гослитиздата (1936) помещен перевод А. Кочеткова:
«Возьмите мир! — с величьем неизменным Рек людям Зевс. — Его дарю я вам. Пусть будет он наследством вам и леном, По-братски поделитесь там».Почему «с величьем неизменным»? У Шиллера этого нет, и А. Кочетков, видимо, подобно мне, не знал, чем заполнить оставшиеся семь слогов после сакраментального восклицания: «Возьмите мир!»
Уходя дальше в прошлое, стал я листать старые журналы XIX века. В «Русской беседе» за 1841 год — перевод А. Струговщикова. Тот отказался от рифмы. Да и слова вялые.
Зевес вещал: возьмите землю, люди, Возьмите, вам на вечны времена Я отдаю сокровища земные, Делитеся, как братья и друзья.В «Маяке» за 1842 год нашел перевод И. Крешева. Здесь уже есть кое-что, но ритм нарушен, первоначальная энергия стиха утрачена:
«Возьмите мир! — так к людям Зевс гремел С высот небес. — Он ваш теперь, возьмите! Дарю его в наследственный удел; Но братски лишь его вы разделите!»Б. Алмазов в журнале «Развлечение» (1859) предложил такую трактовку:
«Возьмите мир! — он мне не нужен боле, Воскликнул Зевс с заоблачных высот, Пусть каждый в нем возьмет себе по доле, Владеет ей из рода в род».Начитавшись старых переводов, я вновь принялся за работу, но теперь к прежним трудностям прибавилась еще одна. Неотвязно преследовали меня чужие строки, чужие решения: «Возьмите мир! — с величьем неизменным»,
«Возьмите мир! — сказал с высот далеких», «Возьмите мир! — воззвал в благоволенье…»В полном отчаянии снова и снова вчитывался я в немецкий, непробиваемый текст… Потом самый текст стал как бы отбрасывать, представлять себе картину, восстанавливать происшествие.
Великодушный Зевс раздает людям землю. Услышав о щедром подарке, все от мала до велика спешат захватить свою долю: земледелец — ниву, охотник леса, купец — товары, аббат — сладкое вино, король — мосты и проезжие дороги, и только поэту ничего не достается. Он опоздал. Пока делили землю, он, погруженный в раздумья, слушал «гармонию неба», разговаривал с божеством и забыл о суетных делах. И Зевс, добродушно улыбаясь, ворчит: «Что делать? Мир роздан. Уж не мои отныне осень, охота, рынок». Но выход, оказывается, есть. Зевс предлагает поэту небо: «Когда б ты ни пришел, оно всегда открыто для тебя…»
Дивные стихи! Гуманные. Сочетание «высокого» и «низкого», простой разговорной интонации и торжественной приподнятости. Да и сам Зевс у Шиллера не далекое, холодное божество, а веселый хозяин вселенной, щедро раздаривающий людям свои богатства:
Nehmt hin die Welt!
Эти слова он, очевидно, сопровождает широким жестом — берите землю, забирайте!.. Что, что? Конечно же не «берите», а «забирайте». Как я этого раньше не заметил! Ведь Шиллер пишет не просто: «Nehmt die Welt» (берите, возьмите мир), a «Nehmt hin», что придает выражению особый оттенок щедрости, широты, великодушия.
Зевс молвил людям: «Забирайте землю!» И сразу же оформилась строфа: Зевс молвил людям: «Забирайте землю! Ее дарю вам в щедрости своей, Чтоб вы, в наследство высший дар приемля, Как братья, стали жить на ней».Благодаря одному верно угаданному слову определилась интонация всего стихотворения, и я, как радист, нащупавший в сумятице эфира нужную волну, уже сам перешел «на передачу»:
Тут все засуетилось торопливо, И стар и млад поспешно поднялся. Взял земледелец золотую ниву, Охотник — темные леса, Аббат — вино, купец — товар в продажу, Король забрал торговые пути, Закрыл мосты, везде расставил стражу: «Торгуешь — пошлину плати!» А в поздний час издалека явился, Потупив взор, задумчивый поэт. Все роздано. Раздел земли свершился, А для поэта — места нет…С этого началось мое приобщение к Шиллеру. Я вдруг ощутил биение его энергичного, живого стиха, которому в переводе холод и выспренность прямо-таки противопоказаны.
Однажды мне пришлось вступить в состязание с самим Жуковским. Речь шла о балладе «Хождение на железный завод», переложенной Жуковским в гекзаметрах. Смел ли я вступить в такое соперничество? Я читал у Кюхельбекера: «Истинно не знаю, что об этом сказать, однако не подлежит никакому сомнению, что с изменением формы прелестной баллады немецкого поэта и характер ее, несмотря на близость перевода, совершенно изменился». И он же пояснял: «Рифма и романтический размер не одни украшения, а нечто такое, с чем душа моя свыклась с самого младенчества…»
При всем преклонении перед Жуковским, прочитав его «Суд божий», я отважился на восстановление шиллеровского размера.
У Жуковского:
…Там непрестанно огонь, как будто в адской пучине, В горнах пылал, и железо, как лава кипя, клокотало. День и ночь работники там суетились вкруг горнов, Пламя питая, взвивались вихрями искры; свистали Страшно мехи, колесо под водою средь брызжущей пены Тяжко вертелось, и молот, громко гремя неумолчно, Сам как живой поднимался и падал…