Разбойники

–  Неблагодарный, - сказал в ответ на это сообщение священника старый граф, - о, неблагодарный! Не удвоил ли я его содержания, не держал ли его в доме скорее как друга, чем как слугу? Но никакими благодеяниями не облагородишь низкой натуры; благодеяния только отталкивают таких людей, вместо того чтобы привлекать. Теперь мне ясно, что все, что я приписывал его добродушной простоте, наклонности к шуткам и проказам, было лишь признаком извращенного чувства. Злодей питал чисто собачью преданность к моему отверженному сыну. Старик помогал ему во всех проказах, которыми он отличался здесь, в замке, еще в ребяческие годы; но, как сказано, я приписывал все это его глупому простодушию, которым злоупотреблял мальчик, уже тогда действующий на окружавших своим непонятным обаянием, возбуждавшим во мне ужас. Часто старик не умел скрывать своего осуждения мер, которые я принял для прекращения расточительности моего сына, и, очевидно, что глубокое почтение и выражения преданности, которые он удвоил в последнее время, были только ложью и лицемерием.

Священник заметил, с своей стороны, что теперь является весьма правдоподобным предположение, что Даниэль устроил бегство Амалии. Даниэль легко мог подделать ключи входной двери и других дверей замка; ему было нетрудно удалить прислугу, которая могла бы заметить Амалию на пути от ее комнаты до входной двери, ведшей в сени; бегство было устроено так искусно, что не могло быть совершено без помощи преданного слуги. Священник вспомнил также о свидании Даниэля с незнакомым господином в парке в необычно раннее время и о странном предчувствии, охватившем его тогда. В конце концов священник находил, что всего лучше заключить злодея в тюрьму и допросить его в видах полного выяснения дела.

–  Но я боюсь именно этой ясности, - ответил граф с решительным видом. Я молю Всевышнего, чтобы, напротив, все оставалось окутанным покровом ночи. Внутренний голос говорит мне, что свет, который озарит это дело, будет молнией, которая поразит мою голову и разрушит мой дом.

Из рассказа егерей, пустившихся в погоню за каретой, вероятно, посланной увезти награбленные в замке фамильные сокровища, было ясно, что в лесу укрывалась разбойничья шайка. Кроме того, в деревнях постоянно показывались незнакомые люди; их видели даже вблизи самого замка. Хотя, судя по паспортам, это были отставные солдаты, рабочие, мелочные торговцы и тому подобный народ, но их наружность была настолько подозрительна, что их считали принадлежащими к числу людей совсем другого рода.

Тем не менее долгое время все было спокойно, пока не пронесся слух о грабежах близ местечка Початек и не пришло известие о том, что, несмотря на бдительность пограничной стражи, большая шайка цыган перешла через границу и проникла в страну.

Андреас, один из егерей, пустившихся преследовать разбойников в ту памятную ночь, принес подтверждение этому известию. Он заметил в ущелье, в котором тогда исчезла карета с ее всадниками, небольшой цыганский табор, мужчин, женщин и детей, к которым присоединилось еще несколько посторонних человек.

Стало известно, что здесь набиралась новая шайка разбойников; признали благоразумным уничтожить ее в самом ее притоне. Пригласили на помощь егерей из соседнего владения, и уже на следующую ночь граф Франц, увлекаемый каким-то внутренним чувством, ехал во главе отряда, высланного для нападения и истребления шайки.

Уже издали был виден разведенный на краю ущелья большой яркий костер.

Граф Франц с егерями незаметно проскользнул в ущелье, и они увидели табор, состоявший из двенадцати или пятнадцати женщин и девушек и множества детей. Они занимались приготовлением пищи, пели и танцевали. Шесть мужчин, вооруженные ружьями, охраняли табор. Внезапно, с громким криком, бросились на них егеря; тогда женщины и девушки тоже схватили заряженные ружья и стали стрелять вместе с мужчинами в егерей. Последним, благодаря тому, что они могли прятаться в кустах, было удобнее стрелять, и вскоре без всякой потери со стороны егерей четверо разбойников и несколько женщин были убиты. Остальные скрылись в ущелье.

Пока егеря осматривали поле битвы, желая убедиться, не было ли в числе павших только раненых, с земля поднялась плотно закутанная фигура и бросилась бежать. Граф Франц выскочил ей навстречу. При его виде женщина громко вскрикнула и упала. Один из егерей схватил ее за руки и старался сбросить покрывало, скрывавшее ее лицо. При виде его граф Франц тоже побледнел, как будто увидел привидение. Перед ним была Амалия. В то же мгновение она вырвалась с силой, которую ей придало отчаяние, из рук егеря, схватила громадный нож и бросилась с ним на графа. Лесник, стоявший возле него, схватил безумную, обезоружил ее и, передав ее в руки другим егерям, спросил смущенным тоном у графа, что же им делать теперь.

Тогда граф, точно очнувшись от какого-то оцепенения, вскричал диким, страшными голосом:

–  Связать и привести в замок!

Затем он вскочил на коня, подведенного ему егерем, и поехал вперед по лесу.

–  Погибшее создание! Итак, ты убежала из родительского дома, где тебя так любили, в притон убийц и воров! О нет, ты не будешь больше позорить моей седой головы. И ты, и твое безумие найдут себе покой и забвение в стенах монастыря.

Такими словами, вырвавшимися в минуту глубокого огорчения, встретил граф приведенную к нему Амалию.

Но она едва дышала. В ней нельзя было признать живое существо. Ни малейшее движение ее лица, ни малейшая дрожь ее губ, ни единый взгляд ее померкших глаз не обличали того, что она поняла или почувствовала обращенную к ней речь. Она не понимала, по-видимому, и своего положения. Если ее вели, она шла; если ее оставляли стоять, она стояла. Она походила на автомата. Граф приказал запереть ее в уединенной комнате замка и решил спустя несколько дней отправить ее в далекий монастырь.

Тщетно старался священник заставить Амалию говорить. Она хранила упорное молчание. С трудом удалось заставить ее принимать питье и пищу. Однако, и священник, и хирург находили, что Амалия не была больна какою-либо телесной болезнью, а скорее она была расстроена душевно и, по-видимому, решилась умереть.

Граф Франц был спокойнее и сдержаннее, чем можно было ожидать, и казалось, вполне доверился своей судьбе, ничего уже не боялся и ни на что не надеялся.

На четвертую ночь после того, как все это случилось, разразилась, наконец, ужасная гроза, уничтожившая родовой замок благородного графа фон К.

Как раз около полуночи, когда все в замке спало крепким сном, ворота замка отворились, и в замок ворвалась с диким криком шайка разбойников; она разбила окна, сломала двери, перебила выбежавших навстречу слуг. Едва граф Франц успел зарядить свои пистолеты, как разбойники ворвались уже в комнаты близ его спальни, и он услышал, как назвали его по имени. Он считал уже себя погибшим. Но окно его спальни выходило в сад; у стены оказались шпалеры; по этим шпалерам опустился он вниз, скрылся в темноте ночи и пробрался к домику лесничего, освещенные окна которого виделись издалека. Надежда окрыляла его шаги. Когда он пришел туда, он застал егерей в тревоге; со стороны деревни доносился тревожный шум свалки. Лесничий слышал сильную стрельбу в окрестностях замка, видел свет факелов, догадался о нападении разбойников и поднял тревогу. Егеря быстро направились к замку.

Между тем атаман шайки, выделявшийся величественной фигурой и гордой осанкой, вошел в комнату старого графа. Последний выстрелил в него, но промахнулся. Он хотел спустить второй курок, но в эту минуту Амалия бросилась обнимать разбойника, громко крича:

–  Карл, Карл! Я здесь, здесь твоя жена!

Пистолет выпал из рук старого графа, и в ужасе он вскричал: - Карл! Сын...

Тогда разбойник подошел к нему с дерзким вызывающим видом и сказал:

–  Да, я твой сын, которого ты отвергнул; я пришел требовать от тебя, старый грешник, мое наследство.

–  Проклятый злодей! - вскричал граф, вспыхнув от гнева.

–  Молчи, - перебил его разбойник. - Я знаю, кто я и как дошел до этого. Ты посеял в восприимчивое сердце ядовитые семена и удивляешься, что взошло ядовитое растение, а не цветы. Разве ты не преследовал моей матери? Разве не с отвращением отдала она тебе свою руку после того, как ты отнял ее у горячо любимого ею человека? И вопреки твоему желанию, я буду царить на моем кровавом разбойничьем престоле с той, кто меня любит, как никогда не любила тебя твоя жена, и кого ты хотел свести с другим.