Разбойники

Старик Моор. Этот приветливый, ласковый взор... О, если б он стоял у моей постели, я жил бы и мертвый... Никогда, никогда бы я не умер!

Амалия. Никогда бы вы не умерли! Смерть была бы как переход от одной мысли к другой - к лучшей. Его взор светил бы вам и за гробом, его взор Вознес бы вас превыше звезд.

Старик Моор. Как тяжко, как печально! Я умираю, а моего сына Карла нет при мне, меня снесут на кладбище, а он не будет плакать на моей могиле. Как сладостно засыпать вечным сном, когда тебя баюкает молитва сына: это колыбельная песнь.

Амалия (мечтательно). Да, сладостно, несказанно сладостно засыпать вечным сном, когда тебя баюкает песня любимого. Кто знает, может быть, этот сон продолжаешь видеть и в могиле! Долгий, вечный, нескончаемый сон о Карле, пока не прозвучит колокол воскресения. (Восторженно.) И тогда - в его объятия навеки!

Пауза. Она идет к клавесину и играет.

Милый Гектор! Не спеши в сраженье,

Где Ахиллов меч без сожаленья

Тень Патрокла жертвами дарит!

Кто ж малютку твоего наставит

Чтить богов, копье и лук направит,

Если дикий Ксанф* тебя умчит?

Старик Моор. Что за чудная песнь, дочь моя? Ты споешь мне ее перед смертью.

Амалия. Это прощание Гектора с Андромахой. Мы с Карлом часто певали эту песнь под звуки лютни.

Милый друг, копье и щит скорее!

Там, в кровавой сече, веселее...

Эта длань отечество спасет.

Власть богов да будет над тобою!

Я погибну, но избавлю Трою.

Но с тобой Элизиум* цветет.

Входит Даниэль.

Даниэль. Вас спрашивает какой-то человек. Он просит принять его; говорит, что пришел с важными вестями.

Старик Моор. Мне в целом свете важно только одно... Ты знаешь что, Амалия. Если это несчастный, нуждающийся в помощи, он не уйдет отсюда без утешения.

Амалия. Если это нищий, впусти его поскорей.

Даниэль уходит.

Старик Моор. Амалия! Амалия! Пожалей меня!

Амалия (поет).

Смолкнет звук брони твоей, о боги!

Меч твой праздно пролежит в чертоге,

И Приамов вымрет славный род.

Ты сойдешь в места, где день не блещет,

Где Коцит* волною сонной плещет:

В Лете* злой любовь твоя умрет!

Все мечты, желанья, помышленья

Потоплю я в ней без сожаленья,

Только не свою любовь.

Чу! Дикарь опять уж под стенами!

Дай мне меч, простимся со слезами:

В Лете не умрет моя любовь!

Франц, переодетый Герман, Даниэль.

Франц. Вот этот человек. Он говорит, что привез вам страшные вести. В состоянии ли вы его выслушать?

Старик Moop. Для меня существует только одна весть. Подойти ближе, любезный, и не щади меня. Дайте ему вина.

Герман (измененным голосом). Сударь, не лишайте бедняка ваших милостей, если он против воли пронзит вам сердце. Я чужой в этих краях, но вас знаю хорошо. Вы отец Карла фон Моора.

Старик Моор. Откуда ты это знаешь?

Герман. Я знал вашего сына.

Амалия (вскакивая). Он жив? Жив? Ты знаешь его? Где он? Где? Где? (Срывается с места.)

Старик Моор. Ты знаешь что-нибудь о моем сыне?

Герман. Он учился в Лейпциге и оттуда исчез неизвестно куда. По его словам, он босиком и с непокрытой головой исходил вдоль и поперек всю Германию, вымаливая подаяние под окнами. Пять месяцев спустя снова вспыхнула эта злополучная война между Пруссией и Австрией, и так как ему не на что было надеяться в этом мире, то он дал барабанному грому победоносного Фридриха увлечь себя в Богемию. "Дозвольте мне, - сказал он великому Шверину*, - пасть смертью храбрых: у меня нет более отца!"

Старик Моор. Не смотри на меня, Амалия!

Герман. Ему вручили знамя. И он помчался вперед по пути прусской славы. Как-то раз мы спали с ним в одной палатке. Он много говорил о своем престарелом отце, о счастливых днях, канувших в прошлое, о несбывшихся надеждах. Слезы текли из наших глаз!

Старик Моор (прячет лицо в подушки). Молчи! О, молчи!

Герман. Восемь дней спустя произошла жаркая битва под Прагой. Смею вас уверить, ваш сын вел себя, как подобает храброму воину. Он совершал чудеса на глазах у всей армии. Пять полков полегло вокруг него - он все стоял. Раскаленные ядра сыпались частым градом - ваш сын стоял. Пуля раздробила ему правую руку - он взял знамя в левую и продолжал стоять!

Амалия (с восторгом). Гектор! Гектор! Слышите? Он не дрогнул.

Герман. Тем же вечером я снова натолкнулся на него. Вокруг свистели пули, он лежал на земле, левой рукой стараясь унять льющуюся кровь, правой впиваясь в землю. "Брат, - крикнул он мне, - по рядам прошел слух, что наш генерал уже час как убит".
– "Да, он пал, - ответил я.
– Ты ранен?" - "Как храбрый солдат, - вскричал он, отнимая левую руку от раны, - я иду за своим генералом". И его великая душа отлетела вослед герою.

Франц (яростно наступая на Германа). Да прилипнет твой проклятый язык к гортани! Или ты явился сюда, чтобы нанести смертельный удар нашему отцу? Отец! Амалия! Отец!

Герман. Вот последняя воля моего покойного товарища. "Возьми, этот меч, - прохрипел он, - и отдай моему старому отцу; кровь его сына запеклась на нем. Отец может радоваться: он отомщен. Скажи ему, что его проклятье погнало меня в битву, навстречу смерти. Скажи, что я умер в отчаянии!" Последний вздох его был: "Амалия!"

Амалия (словно пробудившись от мертвого сна). Его последний вздох был: "Амалия!"

Старик Моор (с воплем рвет на себе волосы). Мое проклятие убило его! Он умер в отчаянии!

Франц (бегает взад и вперед по комнате). О! Что вы сделали, отец! Карл! Брат мой!

Герман. Вот меч и портрет, который он снял со своей груди. Точь-в-точь эта барышня. "Это моему брату Францу!" - прошептал Моор. Что он хотел этим сказать, я не знаю.

Франц (с удивлением). Мне - портрет Амалии? Мне... Карл... Амалию? Мне?