Разные годы

Три дня пробыла она в сарае одна, полуголая, без воды и пищи. Никто не знает ни ее мыслей, ни мук, ни страданий. Только один раз к ней тайком пришла колхозница Евдокия Каленова с куском хлеба и супом. Она постучала в стенку сарая и услышала глухой стон. Каленова заплакала, ее поймали, отобрали хлеб и суп, избили.

Александру Мартыновну после этого вновь привели к коменданту. Она уже не могла двигаться от истощения и болей. Хаазе опять спросил:

— Где партизанский отряд? Это вы взорвали мост?

Александра Мартыновна посмотрела на коменданта долгим взглядом, словно соображая, о чем у нее допытываются. Потом сказала:

— Да, я — во всем я виновная…

Больше она ничего не произнесла, впала в беспамятство. Анна Гуслякова, которая проходила мимо комендатуры, услышала чьи-то крики. Приблизившись к окну, она увидела, как двое солдат били шомполами лежавшую Александру Мартыновну. В ту же ночь начались родовые схватки, ее отвели в сарай, бросили на холодные доски. Всю ночь в домах, прилегающих к типографскому двору, слышали крики и стоны женщины. Но под страхом смертной казни запрещалось подходить ко двору. И никто не мог помочь ей. Она родила сына, обмыла его снегом, пробившимся в щели сарая, и потеряла сознание.

Она очнулась в комендатуре. Ее одели в какой-то грязный халат, Хаазе сказал ей:

— Ваш сын будет жить только в том случае, если вы скажете, где отряд.

Александра Мартыновна поднялась, посмотрела на всех широко раскрытыми глазами и прошептала:

— Дите пощадите… Он ни в чем не повинен…

Ее ударили штыком, она умолкла, застонала и вдруг закричала:

— Не залить вам кровью земли нашей! Погубите сына, у меня полный лес сыновей, весь отряд!

Ее вновь ударили, ноги ее подкосились. Хаазе начал бить ее сапогом. Но муки ее еще не окончились.

Александре Мартыновне предложили пойти в лес и указать хоть дорогу, ведущую к партизанам. Она поднялась, попросила сапоги и пальто. Она не могла двигаться, и ее усадили в сани. Ефрем Цыганков видел, как Александра Мартыновна повела врагов на восток, а отряд размещался в лесу, к западу от города. К ночи она вернулась, вернее, ее провезли по улицам города, избитую и окровавленную. В комендатуре ей показали мертвого сына. Она заплакала, впервые за все дни своих страданий.

Ее вывели на крыльцо школы, где помещалась комендатура. Там стояли люди — их разгоняли. Александра Мартыновна вытерла слезы, будто они могли ее уличить в слабости, и произнесла скороговоркой, торопясь:

— Не склоняйте головы перед зверьем, придет час нашей победы. Прощайте, родные мои…

Ее толкнули прикладом, она соскользнула в снег, но опять поднялась, босая, измученная, истерзанная палачами. И ее голос вновь возник в вечерней тьме:

— Матери, родные, слышите ли вы меня?! Я смерть принимаю, сына своего не пощадила, но правды своей не выдала. Слышите ли меня, матери?!

Но фашисты всех разогнали, а Александру Мартыновну затащили во двор, кололи штыками, били, снова кололи.

И никогда не смоется в памяти народа образ матери, чья любовь к земле своей оказалась сильнее даже ее материнских чувств.

Вечная и бессмертная слава ей!

Уваровка, Московской области, 1942

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПАТРУЛЬ

МОРСКИЕ ИСТРЕБИТЕЛИ

Вот уже трехсотый день встречают эти люди над Балтикой, над Ленинградом, над фронтовой линией. Вот уже трехсотый день дерутся они с бомбардировщиками и истребителями врага, оберегают корабли, город, который стал особенно родным и близким в эти суровые напряженные дни. На Ленинградском фронте узнают их — морских истребителей четвертого гвардейского авиационного полка, которым командует подполковник Борис Михайлов. Их узнают по смелости и дерзости, которые они проявляют во время штурмовых налетов, по бесстрашию и волевой выдержке, которые свойственны им в воздушных боях с вражескими летчиками.

На острове Ханко, когда враг пытался сломить волю и стойкость советских людей массированными огневыми ударами с моря, с суши и с воздуха, неутомимую и самоотверженную вахту несли истребители полка. Они вступали в бой, зная, что каждому советскому истребителю придется драться с пятью бомбардировщиками. Это было обычное соотношение, но именно в этих боях морские истребители Балтийского флота научились исключительному мастерству и умению, которые в конечном счете решают успех авиационного сражения.

Попробуйте спросить о морских истребителях у пехотинцев, ведущих ожесточенные бои с фашистами, и вам скажут: это виртуозы! Попробуйте вспомнить о них в Ленинграде или у моряков, и вы услышите: слава им! Моряки в нынешней войне показали, что они не только хранят, но и возвеличивают боевые традиции русского флота, традиции столетий, традиции, закрепленные подвигами героев и запечатленные в летописях русской истории их кровью. Морские летчики впитали в себя черты, свойственные советским авиаторам, — смелость, беспредельную преданность, умение идти на риск, огромное мастерство, доведенное до искусства, когда самые трудные и напряженные дела совершаются с легкостью и быстротой поразительной. Но за этой легкостью таится труд, упорный и настойчивый. Морские летчики соединили в себе традиции, которыми по праву гордится Балтийский флот, с традициями наших авиационных воинов. Вот почему и на кораблях Балтики и на улицах Ленинграда и на фронте о морских истребителях вспоминают с таким восхищением. Это слава, рожденная в боях, она не меркнет ни в дни побед, ни во время поражений.

Дни и ночи по льду к Ленинграду везли хлеб и сахар, масло и крупу, везли все, в чем нуждался этот город, отныне ставший легендарным. Дни и ночи потоки грузовиков продвигались от часового к часовому, а в небе не смолкал привычный моторный гул морских истребителей, оберегавших ледяную дорогу, Дорогу жизни, как ее прозвали, от немецких бомбардировок. Это казалось невозможным — проложить дорогу там, куда немцы бросали крупные авиационные силы. Но в землянке, в заснеженном лесу, у крохотного столика посменно дежурили два авиационных генерала — Русаков и Петрухин, а в небе с рассвета до заката, а в лунные ночи и после заката сторожили дорогу морские истребители.

Часовой на аэродроме докладывает: самолеты в воздухе. Командир полка Борис Михайлов повел своих истребителей к вражеским позициям, где, по донесениям разведки, скопилась пехота. Штурмовать ее, рассеять, прижать к земле, держать ее так до вечера, когда она будет атакована нашими пехотинцами. Истребители появляются над аэродромом, садятся, заправляются горючим, вновь поднимаются. Летчики на ходу закусывают, не отходят от самолетов ни на мгновение.

Такой напряженный труд, к тому же связанный с большим риском и ежеминутными ожесточенными схватками с врагом, кажется невероятным. Но истребители привыкли к нему, считают даже самый героический день будничным и нормальным.

Еще в первые дни войны морским истребителям пришлось драться с врагом, который, пользуясь внезапностью нападения на нашу землю, господствовал в воздухе. То были суровые дни войны, когда звену истребителей надо было отражать нападение целой стаи бомбардировщиков. Тогда выработалась у морских истребителей та наступательная тактика, которая приносит теперь такие победы. Здесь господствует девиз: инициативу держать в своих руках, вовремя обнаружить, атаковать, ударить. Всюду быть первым, не ждать атаки, а самому навязать бой. Даже втрое превосходящему врагу. Борис Михайлов напоминает своим летчикам: враг всегда должен знать, что он имеет дело с гвардейцами. За последние дни немцы ощутили с особой силой смысл этих слов.