Разведчики
Шрифт:
— К мосту, скорее!.. Не давайте взрывать!.. — с трудом приподымаясь, приказал он.
Белофинны усилили огонь.
Саша спешила с Мартой Карху вынести Андрея из-под огня. И когда за поворотом шоссе дома скрыли их, она облегченно вздохнула:
— Лежи, Андрей. Сейчас мы тебя перевяжем.
— Мне не тяжело… Скорее к мосту! — бледнея, проговорил Топпоев и потерял сознание. Саша поспешно осмотрела Андрея, ранения нигде не было.
— Контужен, — прошептала она, укладывая его на траву.
Совсем близко застрочил пулемет. Это Карякин — вышел с ним на шоссе, открыл огонь по финнам на мосту.
Укладывавшие
— Подожгли, сволочи! — крикнул он находившемуся недалеко Авилову, но из-за грохота выстрелов тот его не услышал.
Вместе с Онто Карху Авилов подбирался к финскому пулемету. Одна за другой полетели гранаты. Пулеметчик привстал и боком повалился на шоссе.
Партизаны видели опасность, угрожавшую мосту. Первыми бросились туда Авилов, Карху и Карякин; их обогнал Игорь. Разглядев, что к одному из пакетов прикреплен горящий бикфордов шнур, он наступил на него обеими ногами выдернул из пакета взрывчатки и отбросил в реку…
В центре белофинской обороны, на хорошо защищенном наблюдательном пункте противника, у оптического прибора застыл начальник обороны майор Ярвилайнен. Он был взбешен всем происходившим на шоссе, увидев, как вышли со стороны опушки леса самоходное орудие и длинные полураскрытые бронетранспортеры. Из придорожной канавы выскочили двое партизан, взобрались на первый бронетранспортер. Вслед за ними показались другие, рассыпались по полю, повели наступление. Не отрываясь от дальномера, Ярвилайнен кричал:
— Огонь! Огонь!
Телефонист монотонно передавал команды.
— Взорвать мост!
— Взорвать мост! — повторил команду телефонист.
— Ура! — донеслось до наблюдательного пункта.
Направив дальномер на мост, Ярвилайнен совсем растерялся: с противоположной стороны подбегали партизаны. Да, он не сумел выполнить боевой приказ: задержать наступление советских войск; покрыл себя позором, хотя времени и средств для отражения атак противника было достаточно.
— Русские прорвались по ту сторону железнодорожного моста! Заходят к нам в тыл! — крикнул телефонист.
— Взрывайте мост! — снова приказал Ярвилайнен и выбежал из землянки. Но было уже поздно. Бой шел в глубине обороны финнов.
В отряде мало кто спал в эту белую июньскую ночь. Андрей Топпоев почти не сомкнул глаз. Не контузия была причиной этому, а думы о том особом, незабываемом, что должно начаться ранним утром… Поход на Петрозаводск. Увидеть освобожденный родной город, в борьбе за который дважды пролита кровь — не высшая ли это награда?!
Ныряет по ухабам и выбоинам разбитого шоссе двуколка. Каждый толчок заставляет Андрея стискивать от боли зубы, но он не соглашается лечь в одну из санитарных повозок, едущих за отрядом.
Бой под деревней был последним за освобождение Петрозаводска. Двадцать девятого июня тысяча девятьсот сорок четвертого года десантники Онежской флотилии заняли побережье и пристань. Почти одновременно вошли в город части тринадцатой дивизии и партизанские отряды.
Партизаны Топпоева идут колонной,
повзводно. Как и всегда, впереди и по бокам — дозоры. Рядом с двуколкой, в которой полулежит поддерживаемый Сашей Андрей, широко шагает подтянутый, в пилотке с красной лентой и с автоматом на груди Авилов.По другую сторону двуколки идет Игорь, разглядывая окружающее. «Хорошо, что вернулся в отряд, а то не пришлось бы вместе с партизанами вступить в город», — думал он. Правда, Игорь был очень разочарован, узнав о донесении разведки, что в городе уже нет противника. Ему хотелось участвовать в боях за столицу родной республики…
По обеим сторонам шоссе валяются опрокинутые двуколки, зарядные ящики. Слева, у высокого желтого столба с указателями направлений, пирамидкой сложены мины. Возле чернеет ствол трофейного миномета, рядом два убитых солдата.
На окраине уцелели деревянные дома, низкие, длинные склады. Дальше — страшная картина полного разрушения. Поражала мертвая тишина, охватившая этот большой, такой оживленный прежде город…
Топпоев весь подался вперед, каждый штрих картины этого разрушения глубоко врезывался в память. Развалины… пустыни… Взгляд Андрея скользнул по опрокинувшейся у моста через Неглинку автомашине, он с тревогой повернул голову вправо и облегченно вздохнул: двухэтажное здание кооперативного техникума, где он когда-то учился, было цело.
Размеренным шагом идут за двуколкой партизаны, и красные ленты — символ великой борьбы за свободу и независимость — ярко выделяются на выгоревших пилотках.
На небольшой площади Антикайнена бросились в глаза развалины и огромные пробоины, зияющие в здании университета. Дальше снова груда развалин вместо когда-то прекрасной Северной гостиницы.
Сами собой сжались кулаки, еще труднее стало дышать, когда показались остатки взорванного и сожженного Онежского завода… Ощеренная финская пушка вместо памятника Владимиру Ильичу на площади… Саша без слов взяла руку Андрея и взглянула на Авилова. Тот хмуро кивнул ей.
Вместо Дома народного творчества — одни обломки, от домика Державина остались груда щебня да куски стен. Когда-то это был исторический памятник с мемориальной доской на финском и русском языках.
— Закончим войну — сделаем наш город прекраснее, чем он был! — громко сказал Авилов.
— Только бы скорее ее окончить, — вздохнула Саша.
Андрей приподнял голову:
— Теперь уж скоро! — решительно сказал он. — Скоро!
В этот же день были открыты тюрьмы, концентрационные лагеря.
Прозрачным покровом окутывает белая ночь израненный Петрозаводск. Над городом трепещет словно кем-то притушенный свет. Страшные руины, кажется, вот-вот закричат:
— Смотрите! Все запоминайте, чтобы никогда больше не допустить врага на землю нашей Родины!
На другой день солнце особенно ярко сияло над площадью Ленина, над прилегающими к ней запруженными народом улицами. Восемнадцать тысяч человек собралось на митинг, посвященный освобождению Петрозаводска. Дети, старики, женщины — исхудалые, оборванные, с блестевшими радостью глазами — смотрели на стоявшего у пушки пожилого генерала. Обнажив голову, он пригладил поседевшие виски, стараясь справиться с охватившим его волнением.