Развод. Боль предательства

В его глазах мелькает такая боль, что у меня даже дыхание перехватывает. Ну уж нет! Мне вообще-то тоже больно!

— Хочешь, я откажусь от этой сделки? — восклицает он. — Да нафиг она мне нужна, если тебя нет!

— Зачем? Ведь тогда получается, все было напрасно? Не дури, Кирилл. Теперь у тебя будет ребенок, о котором нужно заботиться. Ради него, ради новой семьи…

— Ты, блин, издеваешься? — ревет он. — Не будет у меня никакой новой семьи!

— Ты же давно хотел ребенка. Вселенная услышала тебя.

— Да не хотел я ребенка! Я об этом даже не задумывался никогда! Я именно от тебя захотел, понимаешь? Ксюша! Чтобы ты родила мне ребенка. Ты! Чтобы мы с тобой были семьей. Растить его, заботиться. Вместе всегда! Чтобы… — его голос внезапно вздрагивает и срывается.

Кир замолкает и мне чудится странный блеск в его покрасневших глазах, но он тут же зажмуривается.

— Тебя не поймешь. То ты женишься на мне из-за сделки, то хочешь от меня ребенка. А-а-а!.. Я, кажется, поняла! Он тоже нужен по условиям сделки, да? Слушай, так, может, еще не поздно переиграть? Женишься быстренько на Юле, и порядок! А, блин, нас же только через месяц разведут… Не успеешь. Да, облом!

Вижу по лицу, как Кир звереет. Я уже знаю этот его взгляд, от которого хочется спрятаться. Правда обычно от так смотрел на других.

— Не нужно так, пожалуйста, — очень тихо просит он.

Не злобно и яростно, как я ожидаю, а как-то сдавленно и отчаянно.

И от этого мне почему-то становится больно. От его тона, от его взгляда, от его слов.

Не знаю почему, но горло сдавливает ком, а глаза начинает щипать. Нет, нельзя плакать! Только не при нем!

Но как это остановить, я не знаю. Я всегда очень плохо умела контролировать свои эмоции.

— Уходи, Кир, — прошу я, но голос мой дрожит.

Понимаю, что проигрываю в борьбе со слезами, а потом отвожу взгляд, чтобы не выдать себя еще и блеском глаз.

— Ксюша… — хрипло произносит он и вновь делает шаг ко мне.

— Уходи, — шепчу я, а предательская слеза все же скатывается по щеке.

Кирилл

Разворачиваюсь и спускаюсь вниз по лестнице словно пьяный.

Какой же я косноязычный болван. Почему я просто не могу нормально поговорить и рассказать ей о своих чувствах? Да, это не поможет, но она хотя бы будет знать. Хотя бы это, блин!

Откуда это тупое убеждение, вбитое еще с детства, что мужчина должен быть суров, и доказывать свои чувства поступками, а не словами?

Да, поступки — это хорошо и правильно. Но и слова иногда нужны. С поступками я уже налажал. Так хоть бы на словах попытался бы объяснить. Но нет.

В бизнесе я хорош, в делах. А когда доходит до разговора о чувствах, то я засовываю язык себе в задницу и молчу как идиот.

Она не хочет чувства показывать, и это понятно, уязвленное самолюбие. Но у меня-то какие причины для такой тупой гордыни, от которой нужные слова в глотке застревают?

Я выхожу из парадной и сажусь в машину.

Ей больно. Больно, сейчас я это вижу. Больно из-за меня.

Как мог я причинить боль той единственной женщине, которую полюбил?

Внутри все просто разрывается на части. Сам задыхаюсь от охвативших меня отчаяния и тоски.

Какой же я тупой урод! Сволочь! Скотина!

Как же я себя сейчас ненавижу!

Я видел, как она старалась держаться. Как пыталась не дать мне понять, что ей плохо. Как старательно держала лицо, пытаясь не заплакать.

Моя сильная гордая девочка! Раненая, преданная, но не сломленная.

Она восхищает меня и одновременно убивает.

Убивает тем, что я понимаю, что недостоин ее.

Как сильно болит сердце, когда я представляю себе ее боль. Я буквально захлебываюсь в ней, тону.

Я так долго в своей жизни ничего не чувствовал, что сейчас все эти эмоции просто разрывают меня изнутри, и я совсем не знаю, что со всем этим делать.

Оказывается, я тоже не совсем сухарь. Просто тормоз. Как там? Эмоциональный инвалид? Вот это я и есть.

В груди так все сжимается, что даже дышать тяжело. В горле еще саднит. Пытаюсь сглотнуть, а никак.

Жуткое черное отчаяние накрывает волной. Хрен с ней, с моей болью. Пофиг, я заслужил. Но вот ее боль просто выворачивает душу наизнанку.

Хочется выть от беспросветной тоски и невыносимой безнадежности.

Именно это самое ужасное. Хуже нет ничего. Ее боль.

Хочется обнять ее, утешить, но она никогда мне больше этого не позволит. Не позволит даже прикоснуться к себе.

Я не знаю, как ей помочь. Просто не знаю. Она не хочет со мной даже разговаривать, не хочет видеть. Потому, что именно я — источник ее боли.

Я так хочу вернуть ее. Но это ведь чистой воды эгоизм, верно? Я продолжаю терзать ее, мучить, ранить одним своим присутствием.

Она никогда не сможет забыть, даже если когда-нибудь простит. Даже если захочет забыть, ребенок не даст ей этого сделать.

Ей всегда будет больно, пока я рядом. Имею ли я право, ради собственного счастья, ради желания быть с ней, причинять ей боль?

Если для того, чтобы избавить ее от этой боли, я должен буду исчезнуть из ее жизни навсегда, смогу ли я пойти на это?

Глава 42. Возвращение

Ксения

Все-таки не смогла удержать эти дурацкие слезы! Какая же я слабачка!

Ладно, ничего. Это не так уж и страшно. Куда хуже у меня сейчас внутри. Разбередил опять. Все дрожит как в лихорадке.

— Сенечка, Кирилл ушел? — несмело выглядывает мама из гостиной.

— Да, мам, ушел, — киваю я и обессиленно плюхаюсь на табурет в кухне.

— Может, надо было его хоть чаем напоить? Он же почти четыреста километров проехал, а теперь обратно. А там дороги еще такие, сама знаешь, сильно не разгонишься. Часов пять ведь ехал человек, если не больше, а ты его так спровадила быстро, — переживает мама. — Ксюш, я все понимаю, но не дело это. Не по-людски. Пусть бы переночевал хотя бы, а утром уже в дорогу.

Ага, сначала чаем, потом переночевать. Ну да.

— Переживет, — отмахиваюсь я.

Хотя чисто по-человечески она, конечно, права, но распивать тут чаи с Кириллом я точно не стану. Если устал, пусть в отель едет. Он же у нас знаток.

— Ох, как ты с ним прям жестко, — неодобрительно качает мама головой. — Не знаю уж, что у вас там случилось, ты сама не говоришь, а расспрашивать мне неловко, но знаю одно — те твои слова, что не любит — не правда.

— Еще какая правда, мам, — вздыхаю я.