Репетитор

Я велел Сашке оставаться на лестнице, а сам, осторожно ступая, подошел к мертвецу на стуле. Тот, кто потрудился над этим несчастным, явно не видел смысла жизни в служении гуманистическим идеалам человечества. Но свое черное дело знал, и крови не боялся. У Хичкока практически не осталось целым ничего из того, что можно было отрезать, сломать или вырвать. Вокруг стула валялись бесформенные куски мяса. Скорее по привычке, чем, надеясь на что-то, я прижал свой палец к шее покойника. Поразительно, но в этом истерзанном обрубке еще мерцала крохотная искорка жизни! Я почувствовал едва уловимое биение сердца. Видимо ощутив мое прикосновение, Кункель шевельнулся. Он попытался поднять опущенную на грудь голову, но сил на это у него не хватило. Тогда я осторожно приподнял голову наркодилера и увидел, что он пытается что-то сказать. Я приблизил свое ухо к его изуродованному рту с осколками зубов и напряг слух.

– Это… был… русский… Я ему… сказал все…, – едва разобрал я хрип Хичкока, сквозь мушиный гул.

– Где Никася? – крикнул я по-немецки. Потом на всякий случай еще раз повторил это же по-английски.

– В Париже… Русский ее… убьет…

Голова человека на стуле поникла, сердце больше не билось. Макс Кункель умер.

9

Вернувшись в пансион, я набрал номер Габора. Пора было серьезно поговорить с миллиардером. Для связи с ним, я использовал защищенную от прослушивания линию, поэтому можно было называть вещи своими именами. Голос капиталистического аллигатора был по-прежнему печален. Видимо груз ответственности за присвоенные богатства легче не стал. Как я и предполагал, Габор уже знал о последних событиях. Пастернак своевременно информировал своего хозяина.

– Вы были у этого, так называемого, Хичкока? Никася действительно у него? – с легким беспокойством в голосе спросил меня олигарх.

– Никася в Париже, а Хичкок на том свете.

– Это вы его убрали, господин Баринов? – вежливо поинтересовался Габор.

– Я опоздал. С ним до меня кто-то поговорил настолько грубо, что от парня осталась едва ли половина. Причем не лучшая. Однако Хичкок успел мне сказать, что это был гость из России, а Никасю спрятали в Париже.

– И что вы думаете обо всем этом, господин Баринов?

– Мне кажется, что ваша дочь почему-то очень нужна двум разным группам лиц. Одни ее похитили и удерживают. Почему похитили и для чего удерживают – пока неизвестно. Другие пытаются ее найти, не останавливаясь ни перед чем. Возможно, где-то в вашем окружении происходит утечка информации. Вторая команда знает о моем задании и пытается мне помешать.

– Что вы предполагаете делать дальше? – задал вопрос Габор.

– Необходимо ехать в Париж.

– Так поезжайте! Я распоряжусь, чтобы Пастернак оказал вам любое содействие.

Я хмыкнул.

– Вам не кажется, Виктор Юрьевич, что пришло время пересмотреть наш договор? История становится, чем дальше, тем страшнее.

– Сколько? – просто спросил этот барыга.

– Пятьдесят тысяч. Половина сейчас, половина, когда ваша дочь будет в безопасности.

Габор не раздумывал.

– Заметано. Свяжитесь с Пастернаком. Договоритесь с ним, как и что. А я прикажу Тарантулу, чтобы он нашел крысу, которая у нас завелась. Не теряйте времени. Я на вас надеюсь, господин Баринов. Крепко надеюсь!

Хотя уже смеркалось, я не откладывая, позвонил Ефиму Борисовичу. Безрезультатно. Человечек не отвечал. Пока я занимался делами, Сашка собрала вещи. Сообразительная девчонка догадалась, что в самое ближайшее время мы покинем наше убежище. Она сбегала в кафе на первом этаже и купила несколько дёнеров – турецких гамбургеров. Мы наскоро перекусили. После еды я снова попытался дозвониться до Пастернака. Тот по-прежнему не брал трубку. Больше ждать было нельзя. Я предупредил хозяина пансиона, что мы на пару дней уедем – осматривать рейнские замки. Сдав ему ключи от комнаты, мы заняли места в БМВ и отправились в гости к маленькому лысому человечку.

Теперь наш путь лежал на север. Пастернак жил неподалеку от главного вокзала Кельна на Вайденгассе. Пока мы добрались до этого тихого переулка, уже совсем стемнело. В бархатно-черном небе зажглись мириады ярких звезд. Теплый вечерний воздух наполняло благоухание цветов. В окнах небольших домиков, которыми была застроена улочка, горел мягкий свет. Слышалась негромкая музыка, смех. Жители отдыхали, играли с детьми, ужинали.

Привычно оставив машину подальше, мы, пройдя по безлюдной улице, остановились перед изящной калиткой, за которой в глубине двора высилось темное здание. Ни один огонек не оживлял мрачный фасад. Ни один звук не доносился из-за каменных стен. Сашка тихонько взяла меня за руку и шепнула:

– Что-то меня опять колбасить начинает. Я за этот день столько ужасов насмотрелась, сколько за всю жизнь не видела.

Я успокаивающе сжал ее горячие пальцы.

– Соберись, девочка. Мне тоже не нравится это место. Сейчас проверим, есть ли кто в доме.

Я надавил на кнопку звонка. В тишине было слышно, как в доме прозвучал мелодичный гонг. Никакого движения. Немного подождав, я снова позвонил. На этот раз подольше. Ничего не изменилось. Громада дома все так же безмолвно темнела перед нами.

На всякий случай, я достал телефон и набрал номер Пастернака. Слушая безответные гудки в трубке, я уже повернулся, собираясь возвращаться к машине, как вдруг Сашка потянула меня обратно.

– Тихо! Слушай!

Я опустил мобильник и прислушался.

Из мрака еле слышно доносилась знакомая мелодия. Я сразу узнал задорную одесскую песенку «Как на Дерибасовской»:

Оц тоц перевертоц,Бабушка здорова,Оц тоц перевертоц,Кушает компот…

Этот развеселый припев звучал синхронно с гудками в моей трубке. Не выключая телефон, я открыл калитку и осторожно пошел к зданию. Сашка, боясь отстать, уцепилась сзади за ремень и следовала за мной по пятам, поминутно утыкаясь в спину.

…Оц тоц перевертоц,И мечтает снова,Оц тоц перевертоц,Пережить налет.

Было действительно жутко слушать легкомысленный мотивчик, шагая в кромешной тьме к зловещему дому. Наконец, мы поднялись на высокое крыльцо. Входная дверь была не закрыта на замок и при легком нажатии отворилась. Я, пользуясь экраном телефона, как фонариком, вошел внутрь. Песенка звучала где-то совсем рядом. С трудом разглядев при слабом свете у стены торшер, я включил его.

Сотовый Пастернака лежал на журнальном столике, стоящем перед угловым кожаным диваном на котором в огромной луже засохшей крови скрючился сам хозяин дома. Я нажал клавишу на своем телефоне, и эта неуместная здесь песенка, наконец, умолкла. После осмотра тела стало ясно, что Пастернака убили давно, скорее всего, вскоре после того, как мы расстались в интернет-кафе. Ему одним точным ударом перерезали горло. Профессиональная работа. Выходило, что неизвестный убийца из России сначала побывал здесь, поговорил с Пастернаком и на прощанье полоснул его ножом по горлу. Маленький человечек не отличался безумством храбрых и, конечно, сразу выложил все, что знал. Затем убийца навестил Хичкока, чтобы узнать от него, куда увезли Никасю. Наркоторговец, правда, оказался крепким орешком. С ним пришлось изрядно повозиться, но с помощью топора ответы на все вопросы были получены. Безголовый албанец явно просто попал под раздачу. Оказался не в то время не в том месте. О Кункеле убийце мог сообщить Пастернак. Возникал вопрос: откуда убийца узнал о самом Пастернаке?