Requiem

«Прогулка здесь, в разросшемся лесу…»

Прогулка здесь, в разросшемся лесу всегда — чудесное открытье. Блуждаю в нем без цели, по наитью, всей старостью люблю его красу. Под шелестно-зеленые шатры иду, о прошлом вспоминая, и снова каждая тропа лесная приоткрывает тайные миры. О, да, все чудо здесь, куда ни глянь! Любуясь вновь лесным цветеньем, куда-то вглубь я проникаю зреньем, в незримое за видимую грань. И замираю… В яви ли живу? Иль это сон, нездешний сон я вижу? Смотрю, клонюсь, разглядываю ближе росинки-звездочки, упавшие в траву.

Полдень («Извилистой тропою в чащи…»)

Извилистой тропою в чащи я ухожу… И каждый шаг уводит в темный полумрак, безмолвием так много говорящий. Не дрогнет папоротник пышный и ждешь, как в сказке, чтоб зацвел… Над вереском жужжанье пчел, гуд тишины июльской еле слышный… И спрашиваю: Дух мой, кто ты? Ты — призрак? Или бог лесной? Иль только легкий миг земной в светилище полуденной дремоты?

«Что все слова и песни…»

Что все слова и песни в сравнении с Твоей ко мне поющей речью: «Забудь печали дней, тревогу человечью, для вечности воскресни!» В утишии весеннем охватывает лес таким ко мне участьем сияющих небес, беззвучным и звучащим, — таким всепримиреньем, как будто мне лишь снится весенняя земля, как будто рай обманный земного бытия — лишь призрак несказанный. И все преобразится…

«Полузабытую зимой…»

Полузабытую зимой вновь летом обретаю землю. В лесу безмолвью леса внемлю: все тот же он и нынче мой! Мир видимый полуисчез: жду от земли зацветшей знаков, — как перед лествицей Иаков, провижу таинство небес. В уединении лесном дух целомудренней и тише. Что день — ступенью выше, выше хоть и в ничтожестве своем…

«Густолиственные своды…»

Густолиственные своды вязов древних… В полдень жаркий манит тень под эти арки, тень аллей, где пахнет медом, тишина… И год за годом! Все приемлет сердца разум в тишине туманно-зыбкой; День поет пчелиной скрипкой, и слепительным алмазом — солнце над высоким вязом. Жизни суета и скверна — сон неправедный — забыты. Мысли с тишиною слиты… Вечность, даль любви безмерной. Где-то. Навсегда. Наверно.

«Только солнце — просыпаюсь…»

Только солнце — просыпаюсь, за садовую ограду тороплюсь к лесным завесам, — в сумрак утра окунаюсь, в эту пахнущую лесом и рассветной мглой прохладу. Глухо, немо, непробудно Дышат тени по дорогам; тронутые тиховеем рощи — сказкой изумрудной… Здесь не людям жить, а феям, гномам, да единорогам. И недаром всюду снятся королевны, принцы, маги, привиденья дней забытых, что вовек не повторятся, — кладов демоны, зарытых в заповеданном овраге. Тишину глуши окрестной вопрошаю восхищенно в это утро, в утро мая, — сон весны почти чудесный, мир на полпути от рая на земле преображенной.

Лето («Балует летнее тепло…»)

Балует летнее тепло, июльский день живет сугубо. Смотреть и слушать лес мне любо, не нагляжусь, пока светло… А вот и шмель, гудящий грубо, и пронеслась оса в дупло седого дуба. О, лес! Чудесен твой расцвет, твой лучезарный праздник летом! Зной… И блаженно в зное этом весь рай земли в лицо нет-нет пахнет мне воздухом нагретым. И кажется полдневный свет нездешним светом. Оцепеневшую листву не шелохнет. Лесная птица примолкла и не шевелится. В лазурном мареве живу и время тишиной струится… Иль это все — не наяву, а только снится?

Монфор, 2 августа 1959 г.

На заре(«Мигов благостная длительность…»)

Мигов благостная длительность, тишины лесной мечта, утра на заре томительность — эта сонная действительность где-то в небе начата. Из своей лазурной скинии к ней склонился Ангел сна. Тают в листьях дымы синие, породнила цвет и линии райская голубизна. Снятся дали поднебесные всей разбуженной земли. Сердце рвет оковы тесные, молит: «Сила неизвестная, смилуйся и утоли! Все равно! Пускай противится трезвенный рассудок мой. Пусть ему не посчастливится! Верю, что душа — счастливица, верю небу надо мной, — Ангелу многоочитому, что глаза дает уму, может быть — и незабытому, хоть плющом седым овитому, вдохновенью моему…

Монфор, 2 августа 1959 г.

Кладбище(«Бродить по кладбищу в Монфоре…»)

Бродить по кладбищу в Монфоре привычкой стало для меня. Вначале я грустил… но вскоре, всепримиренно в смерть маня, дряхлеющие эти плиты, решетки ржавые, кресты предстали мне как сон забытый, как сон тишайшей красоты. Не на земле он, будто, снился, а может быть — и на земле… Но там не солнцем день светился и ничего не знал о зле. И люди были, но — другие… Иль те же, но не во плоти. Они, как ливни золотые мерцали на моем пути. И время течь остановилось: ни прошлых, ни грядущих дней. Все в вечности преобразилось, все стало тихо-тихо в ней… И мне на кладбище ни скорбно, ни страшно более с тех пор, от этой тишины надгробной в старинном городе Монфор.

Монфор-Ламори, 18 августа 1959 г.

Звезды(«Безумец только может, — в этот век…»)

Безумец только может, — в этот век отвергших славу жизни вышней, скопцов душой, умом растленных злобой хищной калек, — молиться словом солнцу и луне и звездам, нас как будто знающим, и радоваться им, наш мир благословляющим, во сне. Не видят больше нас. Нездешний свет угас в веках земной печали. Рассудком звездные повержены скрижали. Их нет! И на земле родник любви иссох. Живую душу люди вынули из мира своего. И боги нас покинули, и Бог. Давно уж звезды говорят не то, что прежде звезды говорили, Лишь дети малые их любят, как любили, и то… Но что же делать мне-то, мне — когда, чем я старей, тем безнадежнее они со мною, те же… Нет — другие, прежние, всегда…

7 сентября 1961 г.

Осень(«Когда прикроют ватной шапкой…»)

Когда прикроют ватной шапкой простор окрестный облака, и в нерешительности зыбкой предзимняя тоска, и вкруг лесные дали серы и, как седые пустыри, посохлые жнивья без меры, куда ни посмотри. Тогда — что грай вороний, зовы времен, отшедших навсегда: и все напомнит сердцу снова — года, года, года…