Ретенция

Она затихает. Я не произношу ни слова, боясь сбить её с толку. Впервые она со мной настолько откровенна. Почему именно сейчас? Скажет ли она ещё что-то о семье?

– После первого курса Тод приехал чем-то очень озадаченный, я помню, весь июль он ходил задумчивый, сам не свой, – наконец, прерывает тишину Раварта. – Однажды он сказал мне, что когда-нибудь обязательно заберёт меня, даже если отец и покончит с выпивкой. Мне лишь оставалось закончить школу. Некоторое время я продолжала жить с отцом, который стал пить действительно меньше. К счастью, на каникулах Тод часто забирал меня к себе, в Мингалос. Путешествие на поезде мне казалось чем-то сказочным. Каждый раз я ждала его с нетерпением. А каждый отъезд из Мингалоса отзывался тяжёлой печалью в груди. Никогда с братом мы не были так близки.

Отчасти рассказ Раварты мне напоминает нашу с Никсой жизнь, только вместо отца у нас осталась одна мать. Я также стараюсь забирать Никсу в город или навещать, если есть возможность. Может, все семьи с братьями и сёстрами в Аридафии похожи – или только те, в которых кто-то живёт в Мингалосе…

– А когда ты перебралась в Мингалос?

– В пятнадцать с половиной. Я закончила школу, и через полгода Тод забрал меня к себе. Он поселил меня во второй комнате – в кабинете, а потом стал встречаться с Даной и переехал к ней. Я какое-то время жила одна…

– А когда ты попала к восстановителям? – не удерживаюсь я. Мне даже не интересно, с какой именно Даной связался Тод. Есть вопросы поважнее.

Она вновь молчит. Вероятно, мой вопрос смутил её.

– Почти в то же время как перебралась сюда. Если быть совсем точной, сначала Тод просто брал меня с собой на собрания и небольшие мероприятия. Я не очень понимала, чем занимались все те люди. Всё это выглядело безобидно, там была дружеская атмосфера. Нори очень добрая, она сразу же окружила меня заботой. Я ей как-то рассказала про батарею, а потом сказала, что она лучше и теплее батареи. В тот день Нори обняла меня как-то по-особенному, знаешь, так по-матерински, что я даже заплакала. Тод запрещал мне плакать, и я отучилась это делать, но в тот день не сдержалась. Нори и другие восстановители стали для меня семьёй. Тогда выращивать свои домашние растения ещё не было запрещено, поэтому всё в Плодородии было совершенно другим, не таким, как сейчас. Но два года назад всё стало каким-то мрачным и безрадостным.

Раварта открыла мне за один вечер столько, сколько не рассказывала за всё время нашего общения. Может, она мне и про операцию «Ретенция» расскажет и объяснит, что вообще происходит в городе и стране? Я вслушиваюсь в ее дыхание, которое становится совсем тихим, когда её сознание погружается в сон. Время для вопросов будет завтра.

Я лежу, уставившись в одноцветный потолок. В голове крутятся сотни вопросов, и ответы на них нужно найти как можно скорее. Рядом со мной лежит женщина, без которой я в последние две недели не представляю своей жизни, но есть ещё две женщины, без которых моя жизнь так же немыслима: мама и сестра. Смею ли я подставлять их, поддаваясь влиянию чувств?

Глава 12

Мне на работу к одиннадцати. Мы неспешно обсуждаем тренировки в Восстановлении, Раварта успевает упомянуть о своих победах и неудачах. Я узнаю, что она тоже провалила свой первый тест с линейным оружием, но в тот раз оно не было раскалённым. В 10:12 приходит сообщение от Кристини: «Утёночек, ты там ещё живой? Обедаем сегодня у меня? Плантикса нет до четверга». Я показываю сообщение Раварте. Когда её глаза скользят по строчкам на экране, взгляд становится холодным и враждебным. Такой я Раварту ещё не наблюдал.

– Ну то, что она называет меня «утёночек», может говорить о том, что по крайней мере она не злится и готова поддерживать отношения, – говорю я.

– Ага… И давно у тебя такой позывной? – с нескрываемым сарказмом усмехается Раварта.

– Ты о чём? Эй, перестань… я терпеть не могу это обращение.

– Так я тебе и поверила, – смеётся Раварта.

Я думаю, что это не самая худшая реакция. Смех помогает переживать самые дикие и невообразимо нелогичные для мозга ситуации. Мозгу часто кажется смешным то, что находится за гранью логики. Но также вещи, находящиеся за гранью логики, могут быть для него и страшными. Наша реакция зависит от опыта, накопленного за жизнь. Видимо, у Раварты большой жизненный опыт самых разнообразных ситуаций, раз она так легко переходит на смех.

– Жаль, что я не могу так запросто пойти и порвать и с ней.

– Ты уже порвал с ней. Внутри себя. Помни об этом, – произносит Раварта. Её взгляд пронзительный и гипнотический, как у совы, завидевшей кролика на болотистой кочке.

– Я помню, – словно под гипнозом произношу я.

– Скоро это закончится, и ты будешь совсем свободен.

Мы договариваемся встретиться во вторник в Плодородии. На прощание мы целуемся, но она будто бы делает это без искринки, не так, как раньше. Возможно, это из-за Кристини, а может, по каким-то другим причинам.

Я мчусь к Центру технологических исследований. Проскальзываю в двери между двух дронов.

– Добрый день, мистер Коулман, – непривычно напряжённым тоном здоровается со мной полный охранник. Сегодня он не улыбается, как обычно. Я немного напрягаюсь. Первые две недели после моего вероломного проникновения в НИВПР я каждый день проходил через охранный пункт как мимо клетки с тиграми, потом немного привык и успокоился. Может, и сейчас мне лишь показалось. Я киваю, стараюсь улыбнуться, опускаю на место ключ-цилиндр, теперь уже зелёный, и иду дальше.

В коридоре меня вылавливает Пош, будто специально ждавший меня у выхода из лифта.

– Трэй, как жизнь? – бодрым голосом начинает он.

– Всё хорошо, мистер Пош. А у вас?

– Хм… Нет, у нас, у всех, Трэй, мы же все не чужие люди. В одной лаборатории, теперь почти в одной семье.

Мне не совсем приятен тон моего начальника, но я натягиваю маску – мягкую улыбку – и киваю ему.

– Да… конечно.

– Вот и замечательно. Трэй, я хочу, чтобы ты помнил, что мы здесь в лаборатории трудимся над невероятно важными проектами. От них зависит будущее всей страны, нет – целой планеты! Кроме нас ведь и нет больше никого.

Мне хочется возразить, что этого никто не знает наверняка, но я продолжаю глуповато улыбаться.

– Да, я знаю, – пытаюсь хотя бы не выглядеть безмолвной мумией.

– Нам поручено важнейшее задание. Необходимо доработать протоколы нейроинтерфейса. Особое внимание нужно обратить на генераторы в височных долях мозга, в лобных и, конечно же, на поясную кору и стриатум.

– И орбитофронтальный комплекс? – уточняю я.

– Ну разумеется! Он в лобных долях… Основные структуры принятия решений и планирования! Без этого же никуда, ты и сам знаешь.

– А что конкретнее? Наш протокол и так неплохо работает с нейродинамическими показателями этих областей.

– Трэй, – голова Поша чуть наклоняется, и он одаряет меня взглядом, которым смотрят на непонимающего первоклассника. – Нам нужно доработать технологию так, чтобы прибор учитывал индивидуальную вариативность на более глубоком уровне.

– То есть чтобы мы могли подключить прибор к абсолютно любому человеку, так?

Мы проходим в его кабинет, дверь остаётся открытой.

– Эм… – выражение его лица резко меняется, глаза странно мечутся, словно в поисках ответа. – Да, совершенно верно! – внезапно твёрдо и бодро произносит он, словно извлекая ответ из картотеки заготовленных фраз.