Роботы апокалипсиса

Щелк.

Нога высвободилась. Из нее торчит кусок арматуры с блестящим срезом, но я свободен.

Парнишка помогает мне подняться, затем обхватывает меня здоровой рукой, и мы, не оглядываясь, ковыляем прочь от дыры. Пять минут спустя находим замаскированный вход в тоннели подземки и исчезаем в них, с трудом передвигаясь по заброшенным путям.

«Богомол» остается далеко позади.

— Как? — кивком головы я указываю на пострадавшую руку парня.

— Трудовой лагерь. Людей уводят, и возвращаются они совсем другими. Я стал одним из первых. Операция простая — только на руке. Но у других… То, что делает с ними автодок, гораздо хуже. Робы удаляют глаза, ноги, режут кожу, мышцы, мозг.

— Ты один?

— Я встретил кое-кого, но они не захотели… — Он безучастно смотрит на искалеченную руку. — Теперь я похож на них.

Да уж, такая рука не помогла ему найти друзей. Я пытаюсь представить себе, сколько раз его гнали прочь, сколько времени он прожил совсем один.

Парень на грани — он сгорбился, каждый вдох дается ему с трудом. Он не ранен — он сдался.

— В одиночку тяжело, — говорю я. — Когда ты один, то начинаешь сомневаться, зачем тебе вообще жить, понимаешь?

Парень молчит.

— Но здесь есть люди, Сопротивление. Теперь ты не один. У тебя есть цель.

— Какая?

— Выжить. Помочь Сопротивлению.

— Я даже не…

Он поднимает руку; в его глазах блестят слезы. Наступает важный момент: он должен понять то, что я скажу, иначе он умрет.

Я хватаю парнишку за плечи:

— Ты родился человеком, человеком и умрешь — что бы они с тобой ни сделали. Понял?

Здесь, в тоннелях, тихо. И темно. Здесь чувствуешь себя в безопасности.

— Да, — отвечает парень.

Одной рукой я обнимаю парня за плечи, морщась от боли в ноге.

— Отлично. А теперь идем. Нужно добраться до дома и поесть. По мне, конечно, не скажешь, но у меня есть жена — самая красивая женщина в мире. И говорю тебе: если ее как следует попросить, она приготовит такое рагу, что пальчики оближешь.

Мне кажется, что с парнем все будет нормально — как только он встретится с остальными.

Смысл жизни нужен людям так же, как и воздух. К счастью, мы можем наполнять смыслом жизнь других совершенно бесплатно — просто самим фактом своего существования.

В течение последующих месяцев в город начали проникать все более модифицированные люди. Но что бы с ними ни сделали робы, повстанцы Нью-Йорка принимали этих людей в свои ряды. Если бы не убежище, если бы не отсутствие предрассудков, вряд ли Сопротивление, включая отряд Умника, смогло бы получить и использовать невероятно мощное секретное оружие: четырнадцатилетнюю Матильду Перес.

Кормак Уоллес, ВИ: АСЛ, 217

5

Щекотун

«Нолан, где твоя сестра? Где Матильда?»

Лора Перес

Новая война + 10 месяцев

По дороге в Серую Лошадь мы встретили раненого солдата-итальянца по имени Леонардо. Мы его выходили, и Лео рассказал нам о лагерях принудительного труда, наспех построенных в пригородах мегаполисов. С самого начала войны преимущество в численности было не на стороне машин, и поэтому Большой Роб, пригрозив смертью, убедил огромное количество людей прийти в эти лагеря.

Находясь в невыносимых условиях, бывший член конгресса США Лора Перес рассказала о своем пребывании в одном из таких лагерей. Из миллионов заключенных лишь немногим счастливчикам удалось бежать. Остальных сделать это заставили.

Кормак Уоллес, ВИ: АСЛ, 217

Я стою на мокром, раскисшем поле.

Где я — неизвестно. Как сюда попала, не помню. Руки худые, покрытые шрамами. На мне грязный синий комбинезон, более похожий на лохмотья — рваный и в пятнах.

Дрожа от холода, я обхватываю себя руками. На меня накатывает паника: не хватает чего-то важного. Я что-то забыла. Приступ похож на кусок колючей проволоки, который сдавил мне сердце.

Вдруг я вспоминаю.

— Нет!

Стон, переходящий в вопль, рвется откуда-то из живота.

— Нет!

Я кричу, обращаясь к траве. Капли слюны вылетают изо рта и по дуге летят прочь, навстречу утренней заре. Я оборачиваюсь вокруг своей оси, но рядом никого нет. Я совсем одна.

Матильда и Нолан. Мои малыши. Их нет.

На опушке леса что-то вспыхивает. Я инстинктивно отшатываюсь, затем понимаю, что это просто зеркальце. Из-за дерева выходит человек в камуфляже и манит меня рукой. Я, словно в тумане, ковыляю к нему по заросшему травой полю и останавливаюсь ярдах в двадцати.

— Привет, — говорит мужчина. — Вы откуда?

— Не знаю. Где я?

— В пригороде Нью-Йорка. Что вы помните?

— Не знаю.

— Шишки на теле есть?

— Что?

— Ощупайте себя, проверьте, есть ли на теле шишки — все, что появилось недавно.

Сбитая с толку, я провожу руками по телу. Удивительно, что я могу ощупать каждое ребро в отдельности. Ничего не понимаю. Может, я сплю — может, я потеряла сознание или умерла? Затем мне удается нащупать бугорок на бедре, возможно, единственный участок на теле, где еще остались мышцы.