Родина

Когда Соня услышала матросский посвист Игоря-севастопольца, сердце в ней будто сжалось и руки опустились.

— Ой, Сонечка! — вскрикнула Юля. — Вон они уже спускаются к нам! Ой, вот сейчас они свое объявят, а мы…

Остальные девушки молчали, но в их невеселых взглядах Соня читала упрек и горькое недоумение.

Подходя к участку Сони, Игорь-севастополец, еще не угомонившись, подбросил вверх свою бескозырку:

— Ур-ра-а!…

— Погоди! — шепотом остановил его Чувилев, заметив бледное, с погасшими глазами лицо Сони.

— Желал бы видеть вашего прораба, — сумрачно и официально произнес Чувилев.

Подошла тетя Настя, и бригадир Чувилев, сохраняя строгое выражение лица, отрапортовал ей о досрочном выполнении плана десятидневки его бригадой, а потом скомандовал своим:

— Ну, пошли! Еще полчаса осталось.

Соня проболела неделю, а когда окончательно пришла в себя, Чувилев сказал, что о ней спрашивала Павла Константиновна.

— Спрашивала обо мне? — обрадовалась Соня. Она давно собиралась откровенно поговорить со старой учительницей о своих отношениях с Виталием Банниковым и о своей сестре Наде, которой была очень недовольна с тех пор, как определила ее на работу.

В первый же день появления Нади в бригаде Соня увидела, что сестра работает вяло и даже словно не понимает, что от нее требуется. Соня, решив, что в «коллективе Надя должна подтянуться», сначала не делала ей замечаний.

Прошла неделя, а Надя вела себя попрежнему. Она выполняла все, что ей задавали, но делала все неловко, лениво, то и дело отдыхала, опершись локтем на лопату, и лениво блуждала взглядом поверх заводских развалин и множества людей, которые торопливо работали вокруг нее.

В этой отдыхающей позе Соня уже не раз заставала сестру и наконец строго приказала ей:

— Чтобы я больше не видела тебя без дела! Это просто бессовестно — стоять и зевать, когда вокруг тебя все работают.

— Я устаю, я еще не привыкла… — пробормотала Надя.

Вечером Евгений Александрович недовольно сказал:

— Все-таки этого можно было избежать, Соня…

— Чего избежать, папа? — насторожилась Соня.

— Я думаю, дочка, совсем не обязательно тебе и Наде целыми днями возиться в пыли на заводской площадке.

— Надя тебе жаловалась, папа?

— Да, она говорила, что ей тяжело. Все-таки учти, Сонечка, обе они с мамой так настрадались, так измучились душой и телом за эти два года…

— Но, папа, ведь и все работающие на восстановлении завода настрадались не меньше… и все-таки работают изо всех сил. И ты, папа, целыми днями на работе…

— Ну, дочка, я мужчина, сильнее вас.

— Ах, папа, не в этом только дело! Разве это справедливо — желать для нас с Надей лучших условий? Какие основания для того, чтобы ставить нас, сестер Челищевых, в эти лучшие… я бы даже сказала в данном случае — исключительные условия?

— Сонечка, основание для этого у нас есть: вы — наши дети! — вмешалась Любовь Андреевна.

— Дети и у других есть! Пойми, мама: за выполнение плана, за дисциплину в работе отвечаю прежде всего я, бригадир… и нельзя же в общую, всенародную работу вносить домашние расчеты и отношения… нельзя!

— В конце концов, доченька, — осторожно вмешался Челищев, — мы могли бы попросить Николая Петровича и вашего парторга, чтобы тебя перевели работать в заводоуправление или…

— Только не это! — вскинулась Соня, вся заливаясь краской. — Ни слова Пластунову! На Лесогорском заводе я организовала женскую бригаду электросварщиц, боролась за нее, старалась работать, а здесь, в родном городе, буду отлынивать… и пусть, значит, кто-то другой, а не я, делает черную работу, а мне подавайте чистенькую, да? Вы принизили бы меня в глазах парторга и всех моих товарищей, если бы завели этот беспринципный разговор…

— Ох! — вздохнула Любовь Андреевна. — Ни о каких принципах мы не думали, а заботились только о тебе, нашей дочери. Разве я против того, чтобы ты и Надя работали? Мне просто твоих силенок жалко, — по силам ли ты взяла на себя?

— Я не могу иначе, мама, — уже остывая, сказала Соня. — Я делаю то, что меня увлекает. Правда, папа?

— Каюсь, дочка, ты права: никого просить о легкой работе не надо. Стыдно, стыдно мне…

Однако и после этого случая Надя продолжала отлынивать от работы…

…В первый же день после выздоровления Соня позвонила Павле Константиновне, и та назначила ей день и час встречи в горкоме.

Павла Константиновна сидела в своем кабинете одна. В зеленоватом свете абажура ее лицо казалось прозрачно-бледным, только темные глаза светились навстречу Соне знакомой с детства, доброй, все понимающей улыбкой.

Кузовлева выслушала Соню не прерывая, а потом заговорила неторопливо, как бы раздумывая вслух:

— Итак, ты недовольна собой как в истории с Виталием Банниковым, так и по отношению к Наде. Да, ты имеешь на это основания. Ты должна была бы поступить иначе? Да. Ты страдаешь, что тебя постигла неудача? Понимаю. Но когда волнуешься из-за того, что я и парторг Пластунов из-за этих неудач стали меньше доверять тебе, — в этом ты ошибаешься!

— Но в неудаче я считаю себя виноватой! — страстно сказала Соня. — Оттого мне так и тяжело, что я, секретарь комсомола, не могла найти, не сумела продумать…

— А откуда это следует, что только ты, секретарь комсомола, должна о д н а все находить и только н а с е б я надеяться? — подчеркивая отдельные слова, спросила Павла Константиновна, — Вот в этом-то и есть главный корень твоей неудачи… да, да. Сумей дать большевистски верное направление каждому делу, сумей вдохновить на это коллектив — и пусть он действует! Больше верь в силы и способности людей, не воображай себя единственным силачом в артели!.. Ты возмущена Виталием Банниковым и поражена тем, что я ласкова с ним… ведь так?

— Так… — смутилась, краснея, Соня.

— А между тем в этом, как ты выразилась, одичалом парнишке есть свое зернышко, из которого могут подняться добрые ростки.

— Зернышко?

— Да. Вот послушай… — И Павла Константиновна рассказала, как Банников, не состоя в подпольной организации, но чувствуя, что в лесах и в городе идет беспощадная партизанская война с врагом, оказывал мелкие услуги партизанам.

— Например, немаловажное значение имело для наших людей проверить, не стоят ли где поблизости немецкие патрули и вообще подозрительные люди. Однажды Петр Тимофеич Сотников нес взрывчатку железнодорожникам и чуть не напоролся на целый взвод гестаповцев, которые обязательно обыскали бы его, а Виталий знаком предупредил его, завел в какой-то подвал, и все обошлось благополучно.