Родина

— Ну, готовь… — все так же хмуро ответила Евдокия. — Ох, и быстра ты, Настасья!

— Не спорю, Дунечка, не спорю. Только ведь мы иногда себя слабее считаем, чем есть на самом деле. Ты радуйся, что рабочее твое сердце не сгорело. Только ты свежим воздухом дохнула, только коснулась работы, как оно сразу себя и показало… и ты ему уж не мешай, хорошо?

Евдокия вздохнула в ответ, и губы ее вдруг задрожали, не то от сдавленных в груди слез, не то от улыбки.

* * *

После заседания комсомольского бюро Игорь Чувилев, выйдя в тесный коридорчик, увидел Тамару Банникову.

— Я жду тебя, Игорь! — Голосок ее звучал печально.

— Что с тобой, Тамарочка? — с невольно прорвавшейся нежностью и жалостью к ней спросил Чувилев. — Что случилось? Да идем к нам в бюро, там светло и печка топится.

— Я хотела тебе только… но впрочем, пусть и Соня знает, пусть!

— Садись, Тамара, — приветливо сказала Соня. — Ты хочешь продолжить наш разговор о твоем вступлении в комсомол?

— Нет… — грустно вздохнула Тамара, и ее маленькое личико стало еще бледнее. — Мне хотелось подать заявление в комсомол после того, как мое обещание будет выполнено: я должна убедить маму, чтобы она перестала плакать.

— Заявление в комсомол ты можешь и сейчас подать, Тамара, — разъяснила Соня. — Мы твою работу уже знаем, мы тебе доверяем.

— Спасибо! Я это знаю, но состояние мамы меня ужасно беспокоит: если она будет все так же вести себя, она сойдет с ума или умрет! Я старалась, но ничего не могла с ней поделать!.. Мне стыдно, что это так получилось…

— Чудачка, стыдиться тут нечего, — засмеялась Соня мягким, задушевным смехом, который сразу понравился Тамаре, и она уже заранее поверила тому, что скажет ей Соня. — Хуже то, что твоя мама в самом деле может зачахнуть от бездеятельности и тоски. Знаешь что, Тамара: мы посоветуемся с тетей Настей, нашим председателем завкома. Она женщина умная и добрая, вот увидишь сама.

Тетя Настя приняла молодежь, как всегда, радушно.

— Люблю, когда у нас в завкоме молодым ветром пахнет! — пошутила она. — Ну, выкладывайте, с чем пришли.

Она слушала, прихмуривая каштановые вразлет брови. Потом, положив на ладонь голову, тетя Настя некоторое время молчала и наконец заговорила медленно, как бы раздумывая вслух.

— То, о чем мы с вами сейчас говорим, очень всех нас задевает. Разве в том только дело, что мы, завод, нуждаемся в людях и привлекаем их к работе? Разве дело только в том, что мы собираем слесарей, кузнецов и так далее?.. Дело это, как бы лучше сказать… в самом человеке. Не дадим пропасть никому, ни одному человеку, не дадим захиреть где-то в темном углу, в землянке, куда его нашествие загнало, не позволим!.. А как это сделать?.. Сесть рядышком, голова к голове, поплакать, поныть с ним: ах ты, мол, горемычный, давай смешаем вместе горе да слезы… Фу, гадость какая!

Тетя Настя резко отмахнулась, а потом, оглядывая молодые лица, продолжала с презрительным смешком:

— Сами понимаете, не наш это метод, верно? И если бы у кого-нибудь из вас прорвалась такая нотка в обращении к людям, уж пробрала бы я с песком того срывщика, как мы по-профсоюзному говорим! Так вот вам мое крепчайшее убеждение, ребята: как бы ни заело горе человека, а выводи его только на один, единственно верный путь — на путь труда вместе со всем народом! Понятно?

— Понятно, — хором ответили все, переглянувшись между собой.

— Согласны со мной? Или желаете внести поправку? — спросила тетя Настя.

— Все согласны! — быстро ответил Игорь Чувилев и чуть тронул локтем сидящую с ним рядом Тамару Банникову. — Уж мы возьмемся за маму твою, Тамара!

На прощание тетя Настя сказала:

— Надо, конечно, к этому делу еще и Ксению Саввишну привлечь, — она Банниковым соседка, ведь так, Тамара?

— Соседка… да, — улыбнулась Тамара.

Вернувшись в комнату комсомольского бюро, Соня обняла Тамару:

— Ну как? Успокоилась немножко?

— Еще бы! — и Тамара на миг прижалась щекой к Сониной руке.

— Только уж ты помогай нам, Тамара, хорошо? — ободряюще спросила Соня.

— Да уж я буду так стараться! — горячо пообещала Тамара.

Когда Тамара, ободренная и повеселевшая, вышла, Соня предложила Чувилеву:

— Ты, Игорь, и займешься этим делом. Кстати, ты вместе с Виталием выполнял уже задания завкома, да и у Банниковых ты бываешь.

— Только вот мы с Виталием часто спорим…

— Не беда, — улыбнулась Соня. — Виталий еще многого не продумал.

— Знаете, что я заметил у Банникова? Он воображает — и это очень злит его, — что я, его одногодок, стремлюсь… ну, как бы это сказать… подавлять его своим авторитетом.

— А, вот оно что! Хорошо. Я помогу тебе, Игорь.

Войдя в тесную комнатку партбюро, Пластунов услышал рядом, за стеной, голос Сони и ворчливое бормотание Виталия Банникова. Соня, очевидно, была так поглощена разговором, что не обратила никакого внимания, что в соседней комнате кто-то есть.

— Ты ведь в чувилевской бригаде, Виталий?

— Да, у Чувилева.

— Пока у Чувилева, — сказала Соня.

— Почему — пока? — буркнул Банников.

— Когда-нибудь надо будет и самостоятельно руководить бригадой.

— Н-ну, где уж мне! — возразил Банников, но Соня с мягкой настойчивостью продолжала:

— А я убеждена в том, что ты сможешь руководить. Скоро я соберу всех вас, новеньких, и мы подробно поговорим обо всем. Придешь?

— Приду… Вы меня за этим вызывали?

— Нет, не только за этим. У меня и вообще у бюро комсомола к тебе просьба: не откажись опять совершить поход в землянку к одному человеку, которого мы, завод, хотели приобщить к коллективу, спасти от тоски и горя.

— А я, кажется, не отказываюсь… Опять на лыжах с Чувилевым?

— Да, лучше всего с Чувилевым, потому что он этого человека знает. И еще мы дадим тебе, Виталий, хорошего помощника — твою сестру.

— А зачем сестру?