Родина

Сейчас Юле стало ясно: ей хочется походить на Соню. Но тут же она втихомолку вздохнула: нет, никогда ей не быть такой, как эта девушка.

— Так пойдешь к нам в бригаду, Юля? — повторила свой вопрос Соня, и Юля, вдруг обрадовавшись, ответила:

— Да, пойду!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ДЕЛА И ДНИ ТЕРБЕНЕВА

Дела Алексея Никоновича шли «ни шатко, ни валко», как он сам вынужден был себе признаться. Заявление его в обком партии «на неопределенное время застряло под сукном», как выразился «друг Пашка». Кстати, и уверенность «друга Пашки» в успехе тербеневского заявления заметно увяла. Он признался Алексею Никоновичу, что уже пытался «подсунуть» заявление секретарю обкома, но результат получился самый неожиданный. Секретарь обкома «в резкой форме» потребовал не отнимать у него времени на разбор несерьезных заявлений, а потом сердито спросил, подходящего ли заместителя выбрал себе Михаил Васильевич Пермяков.

Алексей Никонович, еле сдерживаясь, выслушал информацию «друга Пашки» и не поссорился с ним только потому, что боялся потерять в его лице «своего» человека. Правда, «друг Пашка» тут же намекнул, что многие провалы хорошо кончаются: иное заявление месяцами лежит без движения, и вдруг ступает день, когда о нем могут вспомнить, и тогда для подавшего заявление «картина меняется». Но это было слабое утешение для Алексея Никоновича.

«Провал, конечно, явный провал! — удрученно думал он, крупным шагом расхаживая по своему кабинету. Вся беда моя в том, что у меня в обкоме «своего человечка» нету, а Пашка ведь только помощник, авторитета в обкоме не имеет. Будь у меня свой авторитет, секретарь обкома прислушался бы к моим словам, как к сигналу… да, да! А отчего у меня нет авторитета? Мешают!.. Пластунов, Костромин мешают, да и директор гнет туда же… Сейчас он малость ослабел из-за смерти сына, а вот как оправится, тоже так нажмет на меня, а ручища у него, когда разъярится, тяжелая! — Алексея Никоновича даже передернуло. — Вот тут и попробуй, завоюй авторитет, когда эти три кита тобой помыкают!..»

В дверь кабинета нетерпеливо постучали.

— Кто там? — сердито спросил Алексей Никонович.

— По срочному делу! — глухо сказали за дверью.

Увидев на пороге Артема Сбоева, Алексей Никонович возмутился:

— Что за безобразие? Врываться без предварительного звонка?

— Я звонил несколько раз, никто не отвечал, — тоже с сердцем бросил Артем.

— Можно через начальника цеха сказать…

— А я желаю прямо в глаза тебе сказать! — и Артем устремил на Тербенева полный ярости взгляд. — Стой, не перебивай! Надо каждому помнить, что на заводе у нас время трудное, нам надо разбег взять настоящий, какого от нас фронт требует… а тут… помеха на помехе! Я потому желаю прямо тебе сказать, чтобы ты потом не вертелся и не болтал, что я тебя обошел.

— Прошу… без тыканья!.. из мальчишек вышли… да и дисциплину надо знать: вы, товарищ Сбоев, разговариваете с заместителем директора.

— Ладно, примем к сведению. Так вот, уважаемый заместитель директора, совершенно официально объявляю вам: благодаря вашей по-ли-тике пролет малых станков в механическом цехе дал только сто пятьдесят процентов плана, а мог дать более пятисот процентов!.. Вот что ваша политика делает!

— Опомнитесь, инженер Сбоев! Что вы мелете?

— Нет, я вас спрашиваю: почему до сих пор не размножено полностью приспособление к станку, которое предложили Игорь Чувилев и Игорь Семенов? Почему?

— Не знаю я ваших Игорей, спрашивайте об этом начальника цеха Мамыкина.

— Мамыкина… ха, ха!.. Довольно я вымаливал от него по одной штуке в неделю… Довольно!.. Вот из-за таких, как ваш Мамыкин, мы не можем двигаться вперед, как хотелось бы, Мамыкины и им подобные мешают этому движению вперед! Он нового боится, как черт ладана, а нас лениво слушает, только потому, что ему больше по носу ваша линия: все бы только сверху, административно, чтобы умом только начальство блистало, а у других своих-де мыслей нету!.. Стара песня, этак думали годиков тридцать-сорок назад!.. А мы…

— Довольно! — презрительно прикрикнул Тербенев. — Зачем вы, собственно, ко мне ворвались? Что вам надо?

Вместо ответа, Артем быстро шагнул к письменному столу и положил руку на рычаг телефона.

— Мне надо, чтобы вы, уважаемый товарищ Тербенев, взяли вот эту трубку и позвонили бы Мамыкину: пусть он немедленно предоставит всему пролету малых токарных станков потребное количество приспособлений Чувилева и Семенова… и пусть Мамыкин вообще наладит массовое их производство, — мы не скареды, мы ведь и другим заводам наш опыт передадим!

Артему показалось, что Тербенев раздумывает. Когда Сбоев чувствовал, что человек склоняется к правильному решению, раздражение его мгновенно уступало место самой радушной готовности помочь скорее найти это решение.

— Эх, да если ты эти золотые слова сейчас скажешь Мамыкину, весь наш пролет тебя прославлять будет!..

«Да, да! Только чтобы вышло по-твоему… Хитер-мудёр!» — иронически усмехнулся про себя Алексей Никонович.

С непроницаемой улыбкой, плотный, широкоплечий, он смотрел сверху вниз на маленького Артема, который бегал по кабинету, веселый, щедрый и нетерпеливый.

— А твоим критикам, Алеша, я после такого дела прямо скажу: «Эх, нет, товарищи, вы повнимательнее всмотритесь в Тербенева: он, право, парень неплохой!.. Он может по-большевистски понять глубину вопроса, по-большевистски выправлять ошибки».

— Какие ошибки? — вдруг ледяным тоном спросил Тербенев. — Заявиться к руководству с просьбой и говорить о каких-то ошибках! Очень ловко получается!

— Та-ак… — глухо протянул Артем. Его лицо мгновенно выразило гнев и оскорбление. — Та-ак… Я к тебе что, с личными делишками пришел? Мне точный ответ нужен… А ты в обиду вломился, чтобы отвертеться… да, да!

— Прошу выйти из моего кабинета! — громовым голосом произнес Алексей Никонович. — И, кроме того, вопрос о твоем поведении подниму перед парткомом…

— Поднимай! Жалуйся!.. — в ярости крикнул Артем. — Покажи, какое ты бревно, как ты настоящим людям мешаешь!..

Артем вышел, хлопнув дверью. Секретарша проводила его взглядом ужаса.

Дверь кабинета распахнулась, Алексей Никонович величественно приказал:

— Больше не допускать ко мне… ни-ко-го!

Вспоминая теперь свои мечты в первые дни деятельности на посту заместителя директора, Алексей Никонович страдал и бесился, как обманутый. Вместо «большой заводской политики», которая зависела бы от его талантов, ему, как он называл, «выделили мелкие дела»: бытовое строительство и ремонт, заботы о сырье, некоторые дела по связи Лесогорского завода с заводами-поставщиками и разного рода непредвиденные дела «по согласованию», о которых обычно говорят: «а с этими идите к заместителю».

На заводе уже привилось новое обозначение переживаемого времени: сталинградские дни. Когда вспоминали о чем-нибудь, спрашивали: «Это ведь еще до сталинградских дней было?» Когда упрекали кого-либо, говорили: «Подумай, время-то какое — сталинградские дни!» Когда хотели обозначить наивысшую меру трудностей и страданий, сравнивали: «У нас-то еще что, а вот в Сталинграде!..»

Когда начались эти сталинградские дни, Алексей Никонович сразу понял, что «мелкие дела» еще сильнее навалятся на него: одни эвакуированные чего стоят!