Роковые годы

Глубоко демократичным выявил себя только один Великий Князь. Он сказал России [117] : «Одушевленный единою со всем народом мыслью, что выше всего благо Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае восприять Верховную Власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием через представителей своих в Учредительное Собрание установить образ правления и новые основные законы Государства Российского».

Здесь снова проходит та же мысль: Великий Князь не считал себя вправе взойти на престол по манифесту Государя, отрекшегося и за Наследника.

117

См. Манифест 3 марта.

Объявив свою волю, Великий Князь не покинул России; он не только разделил участь своего народа, но спокойно переносил эксцессы революции, специально против него направленные.

Приказание о его первом аресте было отдано Управляющим Военным министерством 21 августа 1917 года. Оно было адресовано Главнокомандующему войсками Петроградского военного округа за № 580. Вот его копия:

«На основании п. 1 постановления Временного правительства от 2-го сего августа о предоставлении исключительных полномочий министрам Военному и Внутренних дел, по взаимному их соглашению приказываю Вам с получением сего задержать бывш. вел. кн. Михаила Александровича как лицо, деятельность которого представляется особо угрожающей обороне Государства, внутренней безопасности и завоеванной революцией свободе, при чем такового надлежит содержать под строжайшим домашним арестом, с приставлением караула, коему будет объявлена особая инструкция.

Настоящий приказ объявить бывш. вел. князю Михаилу Александровичу и содержать его под арестом впредь до особого распоряжения.

Управляющий Военным Министерством Савинков».

Это приказание ярко характеризует состояние умов правящей группы того печального времени за 2 месяца до Октябрьской революции. Могли ли они спасти Россию, если их воображение искало опасности со стороны благородного рыцаря, одни подозрения о котором оскорбительны для его памяти!

Почему же о деятельности, о которой говорит Савинков, не знал никто из близких Великого Князя, никто из тех, чьи имена приведены мною выше, которых он знал и в безграничной их преданности не мог усомниться?

Великий Князь был арестован. Его освободили по предписанию Управляющего делами Временного правительства № 8717 от 13 сентября 1917 года на имя Главнокомандующего Петроградского военного округа Г. П. Полковникова следующего содержания [118] :

«Милостивый Государь, Георгий Петрович! Согласно приказанию Министра Председателя А. Ф. Керенского, имею честь уведомить, что Временное правительство признало возможным освободить великого князя Михаила Александровича и его супругу от домашнего ареста. В случае, если упомянутые лица выразят желание отправиться в Крым для свидания с находящимися там членами бывшей императорской фамилии, Министр Председатель приказал оказать им всяческое содействие к выезду из Петрограда без замедления и с предоставлением им возможных удобств.

118

Оригинал. На полях пометка карандашом: «Полит. К исполнению. Г. М. Багратуни 15/IX.

Прошу принять уверения в совершенном почтении и таковой же преданности». Подпись.

Таким образом, перед нами факт бесспорный, что Временное правительство разрешило Великому Князю выехать в Крым. Но он не пожелал воспользоваться этим правом и остался в Гатчине. Здесь сравнительно спокойно проходят для него первые четыре месяца большевистской власти. В конце февраля большевики его арестовали и увезли в Пермь.

31 мая 1918 года [119] Великий Князь бесследно исчез в Перми. С этого дня сведения о его судьбе долго терялись в догадках. Было лишь достоверно известно, что Джонсон разделил его участь.

119

По старому стилю.

Вернее всего было сразу предположить, что руки большевиков были обагрены его кровью. Они долго страшились показывать эти пятна, и только в вышедшем в 1930 году описании Быкова «Последние дни Романовых» автор-большевик впервые подтвердил, что Великий Князь и Джонсон были расстреляны в ночь похищения около Перми, в лесу, в 6 верстах от Мотовилихи.

Глава 18 Великая провокация

Совсем необычайно попасть после буйного митинга в течение пяти месяцев в тишину монастырских стен Главного управления Генерального штаба. Только старший писарь, тупой большевик, смотрит на меня исподлобья, делая вид, что серьезно мной недоволен. Но едва проходит несколько дней, как получаю телеграмму с фронта от начальника Дикой дивизии князя Д. П. Багратиона: «Уходит Гатовский. Не хочешь ли занять должность».

Гатовский – начальник Штаба. Вернуться в дивизию, к своим, с кем так много пережито, с ними встретить неизбежную катастрофу – это ли не идеал каждого…

Отвечаю: «С восторгом». Половцов говорит: «Оставь, еще успеешь. У меня для тебя другие планы».

Не получая дальнейших извещений, начинаю беспокоиться.

В начале августа ко мне является бывший сослуживец, способный, лучший, незаменимый секретный сотрудник Петроградской контрразведки Я-н, тот самый, который ходил на Суменсон, а вообще получал самые трудные задания и их распутывал [120] . Он просит его перевести в Главное управление Генерального штаба. Я категорически отказываюсь, так как не могу себе представить, как может без него обойтись контрразведка.

120

Мой предшественник полковник Якубов должен знать этого агента: Я-н из его состава контрразведки.

После ухода следователя В. ее начальником был назначен Миронов, доверенный Керенского, чем осуществилось заветное желание Керенского, о котором мне много раз говорил, смеясь, Балабин [121] .

Я-н сильно нервничает. Выслушав мой отказ, он говорит, что в таком случае просто оставит этого рода деятельность, которой в новой обстановке заниматься не может [122] .

– Так я вам скажу, и вы сами увидите, в какую историю я сейчас влечу. Вчера Миронов приказал мне познакомиться с Милюковым и Родзянко и взять их во «внутреннюю обработку».

121

См. гл. «Петроградская трясина». Было время, когда Керенский хотел подчинить меня Миронову, но Балабин заявил, что между мной и им никого не допустит.

122

Не знаю, ушел ли он в действительности.

Да, действительно, в этой истории, куда он собирается «лететь», бесконечно далеко от преследования шпионов и борьбы с большевиками. Можно не соглашаться с политическими убеждениями этих двух людей, но тратить на них и без того небольшие силы, лучшие силы, направленные против большевиков, значит – не отдавать себе отчета в том, что происходит кругом. Захватив организацию, созданную кое-как, с большим трудом, принялись ее разрушать и переделывать в орган борьбы с контрреволюцией, который за полгода не сумели построить, несмотря на все старания Совета.

Пусть так, но кто же займется немцами и большевиками? На Московском Государственном совещании 13 августа, как ни высчитывалось заранее и большинство, и меньшинство, Россия все же многое узнала из того, что происходит на петроградском плацдарме. Узнала многое, хотя далеко не все; а замкнутый круг лиц, взявших на себя ответственность перед страной, ясно увидел, правда, еще издалека, волну возмущения, которая не преминет его смыть, когда докатится. Но у страха глаза велики. Угроза показалась многим гораздо ближе, чем была на самом деле. По опыту июльских дней они вернулись к методу арестов вправо, наудачу.

22 августа утром открываю газету и не могу опамятоваться: Главнокомандующий арестовал Великого Князя Михаила Александровича [123] .

Спешу в Штаб округа, к Главнокомандующему.

– Вашим именем арестован Великий Князь. Да ведь он рыцарь, выше всех подозрений! Как допустили вы подобную несправедливость?!

– Вот так, – прерывает меня Васильковский, – как вы, именно вы, могли подумать, что я замешан в эту историю?! Ведь вы же хорошо знаете, что такие аресты происходят без моего ведома. Я сам узнал об этом сейчас, из газет, и возмущен не меньше вашего. Здесь решительно все идет мимо меня.

123

Всего два дня тому назад я был у Великого Князя в Гатчине (см. гл. «Светлой памяти Великого Князя Михаила Александровича»).