Роковые письма
Шрифт:
— Ну да, — фыркнул со смеху ротмистр. — Ах, ты, говорю, крыса канцелярская, пардон, мадемуазель! Да знаешь ли ты, про кого сказываешь «какой-то там» капитан? Да наш Владимир Михайлович в этой вашей медвежьей дыре… пардон, мадемуазель, угле…
— Углу, — подсказал Решетников, и они с Машею прыснули со смеху.
— Ну черррт, — окончательно смешался Феоктистов. — Стало быть, именно в нем, ага! Он, говорю, тут любого генерала во фрунт поставить может. Вот он каков, наш капитан Решетников Владимир Михалыч!
— Неужто? — лукаво сказала
— У нас, Мария Петровна, в российской контрразведке чины и впрямь того-етого… невысоки покуда, — крякнул с досады Феоктистов. — Но зато уж должности — будь здоров!
— Так что подай сюда мне генерала, Машенька, и мы с Феоктистовым на пару его сразу — по стойке «смирно»! — улыбнулся Решетников. — Ну что, как там?
— Пиши пропало, — с досады махнул рукою ротмистр. — Сани так глубоко ушли, теперича на самом дне. И это в лучшем случае. Эвон течение какое образовалось!
Он кивнул на бурлящую реку.
— Хорошо хоть, постромки с упряжью оборвались. Иначе пропадать рысаку заодно с этими шпиёнами. Нешто животина виновата, что у таких злодеев да в услужении?
— А где же ты был, когда я за тобою вечером заезжала? — вдруг вспомнив, порывисто спросила Маша. И тут же смолкла.
Ведь теперь она впервые назвала капитана на «ты»!
Хотя после того, как они прилюдно целовались на глазах полуроты солдат и целого леса, может, это ей уже и простительно?
— Да там… эээ… — замялся Решетников. — Словом, был немного занят. У Феоктистова. Мы с тобою чуть-чуть разминулись.
И украдкой показал ротмистру кулак.
Чтобы тот не вздумал рассказывать чувствительной барышне, как приехал к своему командиру и нашел того почти без сознания, с разбитой головою, лежащим за дверью в собственном доме. Хорошо хоть Маша в пылу событий не обратила внимания, что на голове капитана вместо его любимой фуражки с наушниками меховая шапка. А позади, к шее, спускается толстая бинтовая повязка.
А остальное он расскажет ей завтра. Теперь у них, и Владимир Михайлович был в этом совершенно уверен, будет много чудесных и радостных дней в жизни. И отныне ничто их больше не разлучит, никакие письма издалека.
Кстати, о письмах!
— Давно хотел тебя спросить, душа моя. Куда ж делись листки бумаги, что Амалия…
При упоминании этого имени капитан осекся и медленно перекрестился. Маша тоже последовала его примеру и тихонько вздохнула.
— …одним словом, что оставила баронесса для переписки? Уж прости, что опять старое ворошу, но никак не возьму в толк. Это же не простая бумага была.
— Не простая? — тонкие бровки девушки быстро взлетели вверх.
— Обработанная специальным раствором, и фактура такая, чтобы писать симпатическими чернилами и просто — лимоном или молоком. На них баронесса поначалу между твоих строк, Машенька, писала майору — сколько составов через Рузавино прошло, какие с пушками, а какие — со снарядами или фуражом. Опытный шпион из таких подсчетов
может далеко идущие выводы сделать!Маша вздохнула.
— Никуда они не делись, листочки эти. Я прежде тоже переживала, а потом призабыла. Но третьего дня мне маменька сказала: мол, оказывается, давным-давно нашла горничная эти листки, когда убиралась. За письменным столом, в моем кабинете…
— В кабинете? — ахнул Решетников.
— В кабинете, — виновато потупилась Маша. — Они, оказывается, в щель попадали, окаянные.
— И что, они, выходит, все целы? — обрадовался капитан.
— Не все, — вздохнула девушка. — Горничная их маменьке отдала, а той они так приглянулись, что она…
— Что? — переспросил Решетников, еле удерживаясь от смеха. Он вдруг почувствовал такое облегчение, точно груз упал с его широких плеч. Вот и еще одна ложная ниточка оборвалась, а с нею — последнее обвинение его возлюбленной.
— А ты ругаться не будешь? — робко подняла на него глаза девушка.
— Непременно, — твердо пообещал капитан. — И ругаться, и кричать, и ногами стучать, если сей же час мне не скажешь, что вы с этой бумагой учинили?
— Не я учинила, а маменька, — совсем уже тихо прошептала Маша. — Так они ей понравились, что она решила на них Фросины рецепты записывать, кухонные. Надумала маменька кулинарную книгу рецептов издать, нашей Фроси придумки всяческие. Должна, говорит, вся Россия отведать ее яств отменных, а не только мы в Залесном.
— Что ж, она на этой химической бумаге Фросины кунштюки записывает? — изумленно спросил Решетников. И не дожидаясь ответа, расхохотался самым гомерическим образом.
Листвянка шумела, плескала волнами, и льдины шуршали, сталкиваясь шершавыми боками; ломаясь в куски, крошась синеватыми осколками былого зимнего панциря.
— Как рано нынче вскрылись реки, — задумчиво проговорил Решетников. — Словно спешат поскорее излить свои воды, словно торопятся отчего-то…
— А ты и впрямь на кордоне… бываешь? — лукаво глянула на него Маша. — Или только так, наивным барышням рассказываешь?
— Случается, — улыбнулся Владимир Михайлович. — И за границу доводится иной раз наведаться.
— И там тоже такая весна?
— Нет, что ты, — махнул рукою капитан. — Там у них скучно: все по расписанию, даже смена времен года. Оторвал последний февральский листок — всё! Будьте добры, пожалуйте, госпожа Весна! То ли дело здесь, у вас.
Он окинул взором ползущую ледяную шугу с такой гордостью, точно сам учинил этот ледоход, это солнце и этот март ослепительных снегов и чернеющих, уже влажных от соков древесных стволов.
— Все тишь да гладь, и зима и в ус не дует. И вдруг подкрадется да ка-а-ак треснет по льду кулачком!
Точно в иллюстрацию его словам на середине реки, в самой быстрине течения звучно раскололась большая льдина, уже из последних.
— Как ты хорошо сказал сейчас, Володенька: госпожа Весна… — счастливо прошептала Маша.