Романовы

Как полагалось, подросшему царю приискали жену — ею стала красавица Евдокия Лопухина, по отзыву Б. И. Куракина, «принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего и нравом несходная к своему супругу». В 1690 году родился сын Алексей. Но напрасно «женишка Дунька» отправляла письма му-жу-«лапушке» и ожидала ответа. Петра куда больше интересовали военные игры и морское дело, а по женской части теремная барышня не могла конкурировать с очаровательной немкой, дочерью виноторговца Анной Моне.

Вот только политика и рутина управления до поры не привлекали молодого государя. Переворот 1689 года, утвердивший власть Петра I, был, вопреки обычным представлениям, не победой молодого реформатора над косным боярством, а скорее консервативной реакцией на западническую и «латинофильскую» политику правительства Софьи. Не случайно его поддержал патриарх Иоаким, уже через несколько дней после победы Петра потребовавший высылки из России всех иноземцев. В своём завещании Иоаким умолял царя разорить «еретические» храмы и не допускать «общения в содружестве творити» с иноверцами. Но царь не оправдал надежд церковного руководства, и Церковь была вынуждена смириться с падением своей роли в политической жизни страны.

После победы над Софьей Пётр являлся скорее символом власти, чем реальным правителем, и занимался прежде всего любимыми «марсовыми и нептуновыми потехами». Все высшие посты были заняты его сторонниками и родственниками

Т. Н. Стрешневым, И. Б. Троекуровым, Л. К. Нарышкиным, Б. А. Голицыным и др.; прошло немало лет, прежде чем царь привёл к власти свою «команду» и на рубеже веков приступил к решительным преобразованиям. В 1691 — 1694 годах он почти не участвовал в управлении — проводил манёвры «потешных» войск, строил корабли на Плещеевом озере. Боевым крещением Петра стали Азовские походы (1695, 1696) против турок, в процессе которых участвовали первые военные корабли, а результатами стали выход в крохотное Азовское море и полученный опыт строительства порта Таганрога. Сам царь именно с этих событий отсчитывал время своей «службы» государству.

Пётр официально сохранил двоецарствие и обещал номинальному соправителю уважать его, как отца. Имя Ивана во всех документах ставилось на первое место. Сам же «старший» государь делами не интересовался — он лишь выполнял церемониальные обязанности, а остальное время посвящал постам и молитвам. Он скончался в январе 1696 года, немного не дожив до тридцати лет, и был погребён с торжественными почестями в Архангельском соборе. Династический кризис разрешился, но обозначилось и сопротивление новациям и проводившему их Петру, принципиально отвергавшему образ благочестивого русского царя.

В 1697 году с целью укрепления союза европейских стран против «салтана турского, хана крымского и всех бусурман-ских орд» в Москве готовилось Великое посольство. Среди волонтёров, ехавших за границу обучаться морской науке, под именем Петра Михайлова скрывался сам государь. Он хотел своими глазами увидеть приоткрывшийся ему в московской Немецкой слободе западный мир — деловой размах, океанскую торговлю, процветание наук и искусств.

Молодой царь и его окружение, не скованные рамками посольского этикета, могли знакомиться с разными сторонами жизни западноевропейского общества. Они общались с коронованными особами, министрами — и мастеровыми, торговцами, моряками, епископами, актрисами. Пётр с одинаковым интересом работал на верфи, посещал мануфактуры, монетные дворы, театры и больницы, повышал свою квалификацию в качестве кораблестроителя и артиллериста, сидел в портовых кабаках, наблюдал за публичными казнями и вскрытием покойников в анатомическом театре.

«Спальня, убранная голубой отделкой, и голубая кровать, обитая внутри светло-жёлтым шёлком, вся измарана и ободрана. Японский карниз кровати сломан. Индийское шёлковое стёганое одеяло и постельное бельё запятнаны и загрязнены.

Туалетный столик, обитый шёлком, сломан и изрезан. Стенной орехового дерева столик и рундук сломаны. Медная кочерга, пара щипцов, железная решётка, лопатка — частью сломаны, частью утрачены. Палевая кровать разломана на куски...» — в таком состоянии находился после пребывания царя особняк адмирала Бенбоу в английском Дептфорде, в парке с поломанными деревьями и истоптанным газоном. Но после неумеренного «веселья» Пётр вёл переговоры, наблюдал морские манёвры, обозревал Оксфордский университет, заглянул в парламент: «Царь московский, не видавший ещё до тех пор собрания парламента, находился на крыше здания и смотрел на церемонию через небольшое окно».

Письма Петра, передающие его впечатления от калейдоскопа событий и достопримечательностей, предельно скупы и сообщают только о делах и передвижениях: «Здесь, слава Богу, всё здорово, и работаем на Индейском дворе»; «Покупки, которые принадлежат к морскому каравану, от господина ге-нерал-комисария искуплены, также и ружьё, которое принадлежит к конным и пешим полкам, искупают же. Что станет впредь чиниться, писать буду. Из Амстрадама, декабря в 1 день»; «...о железных мастерах многажды говорил Витцену» (тому самому бургомистру Амстердама Николаасу Витсену, который в 1666 году побывал в Москве в составе посольства Генеральных штатов); «мы третьего дни, слава Богу, возвратились из Англии все здорово и на будущей недели, Богу извол-шу, поедем отсель в Вену. Piter».

Где-то здесь, в центре деловой, динамично развивавшейся Европы, Пётр решил внедрить в России западноевропейский стиль жизни, как можно скорее перенять всё необходимое наперекор традициям старого уклада. При этом московский царь воспринял западный мир как сложную машину, набор технических приёмов и форм, которые надо было как можно скорее использовать дома.

К тому времени в интеллектуальных кругах Европы уже утвердилась благодаря сочинениям мыслителей XVII — начала XVIII века Гуго Гроция, Томаса Гоббса, Самуэля Пуфендорфа, Джона Локка идея нового светского государства, естественного права как совокупности принципов, прав и ценностей, продиктованных природой человека и в силу этого независимых от конкретных социальных условий и государства, разрушавшая традиционное средневековое представление о божественном происхождении власти. Эта идея легла в основу теории «общественного договора», согласно которой государство возникло в процессе сознательного творчества свободных людей и явилось результатом договора: они добровольно передали

органам власти часть своей свободы взамен на обязательство обеспечивать их безопасность, права и собственность.

Переосмысление сущности государства неизбежно заставляло задуматься о наиболее действенных способах управления с целью достижения «общего блага». В XVII столетии утвердился камерализм — учение об управлении государством, во многом предвосхитившее современную науку администрирования, охватывавшее важнейшие сферы жизни общества — финансы, государственное хозяйство, полицию (не просто органы охраны порядка, а единую систему государственного контроля и управления жизнью общества). Такое управление предполагало наличие отраслевых учреждений с чётко регламентированной компетенцией каждого и распространением их власти на всю территорию страны и все категории населения. Устройство этих учреждений и деятельность каждого отдельного чиновника должны были быть единообразными и строго регламентированными.Таким образом, вся система государственного управления представляла бы собой рационально организованный механизм, эффективность работы которого обеспечивалась законами и строгим контролем. При этом, поскольку целью государства объявлялось «общее благо», служить ему обязаны были не только чиновники, но вообще все подданные, чья жизнь от рождения до гроба тоже должна была подвергаться регламентации. Для этого требовалось создать новые законы, регулирующие не только общественную, но и частную жизнь подданных, не отменяя при этом сословных рамок, поскольку той эпохе была чужда идея равенства прав. В этой концепции не было места человеку как обладающей определёнными правами личности — он воспринимался лишь как составная часть государства, его слуга, обязанный трудиться на «общее благо».

Эти мысли пришлись по душе рационально мыслившему царю-мастеровому, главной заботой которого было могущество государства — движущей силы общественного прогресса, залога благосостояния подданных. Правда, из трудов европейских мыслителей логически вытекало, что и высшая власть должна нести ответственность за ненадлежащее исполнение условий «общественного договора», а отсюда недалеко было до мысли о том, что в случае злоупотребления властью договор с правителем может быть расторгнут.

Но Пётр философом не был, а подобные перспективы для России вполне справедливо не принимал во внимание: иных «форм правления» русские мужики себе не представляли. Поэтому русский царь вполне мог, как рассказывает один из исторических анекдотов, без оглядки на последствия для себя одобрять деятельность английского парламента: «Весело слышать то, когда сыны отечества королю говорят явно правду, сему-то у англичан учиться должно». Он и сам готов был слушать правду, оставаясь при этом самодержцем, перед которым все подданные равны. Простота обихода, демократизм в общении с людьми самого разного положения, даже пренебрежение традицией лишь сильнее оттеняли его право наставлять их «яко детей» и требовать беспрекословного послушания.

«Пётр Великий, беседуя в токарной с Брюсом и Остерма-ном, с жаром говорил им: “Говорят чужестранцы, что я повелеваю рабами, как невольниками. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Английская вольность здесь не у места, как к стене горох. Надлежит знать народ, как оным управлять. Усматривающий вред и придумывающий добро говорить может прямо мне без боязни. Свидетели тому — вы. Полезное слушать рад я и от последняго подданного; руки, ноги, язык не скованы. Доступ до меня свободен — лишь бы не отягощали меня только бездельством и не отнимали бы времени напрасно, которого всякий час мне дорог. Недоброхоты и злодеи мои и отечеству не могут быть довольны; узда им — закон. Тот свободен, кто не творит зла и послушен добру”»⁸.

Пётр провозглашал принципы «разума» и «порядка», по которым должны строиться политика государства и жизнь его обитателей, но не представлял себе иного способа установления этого порядка, нежели по его воле. Он, природный, разумный и просвещённый государь, знает, что нужно народу; недовольные и ослушники есть «злодеи мои и отечеству». Не случайно он почитал Ивана Грозного: «Сей государь есть мой предшественник и образец; я всегда представлял его себе образцом моего правления в гражданских и воинских делах, но не успел ещё в том столь далеко, как он».