Ронин

— Браво! Да ты поэт?! А мне говорили, что самурай в тебя вселился, — развеселился мой попутчик.

— Одно другому не мешает, — сказал я, а про себя решил, что пора действовать. Километров пять уже проехали за окраину. Лирическое отступление как правило расслабляет противника и он перестает ждать от тебя агрессивных действий.

— А хочешь, прочту что-нибудь из кодекса самураев? — спросил я, — Вот например:

каждый самурай должен уметь пользоваться авторучкой. Если самурай не попал авторучкой в глаз врага с первого раза, значит, ему надо тренировать удар авторучкой

Мой оппонент рассмеялся скосив взгляд на свою авторучку, выглядывающую из верхнего кармашка пиджака. Но я не дал ему полностью осознать сказанное и воткнул её обладателю в глаз. Крик. Машину развернуло и кинуло от резко торможения. Она нырнула в кювет и остановилась. Водитель захрипел.

— Тебе трындец! — просипел он, — Ты не понимаешь с кем связался! Тебя во всесоюзный розыск объявят!

Шея хрустнула, и тело мгновенно обмякло. Вот и всё. Дотащив тела за ближайшие кусты, я не долго размышлял как дальше поступить. Полный бак бензина, до ближайшего города 200 км. А там на вокзал и поезд домчит меня куда угодно. Пятьдесят рублей конечно деньги не большие, но доехать за эти деньги можно до любой точки Советского Союза.

* * *

Проскочив по трассе поворот на станцию Сороковую. Я с тоской подумал о бабушке, так и оставшейся в моей памяти у забора. Нужно спрятаться. Хоть временно но спрятаться. Хотя бы для того, чтобы решить простой вопрос о цели и смысле собственного существования. Родину предал — засели у меня в голове слова милиционера. А что такое для меня Родина, как не жизнь моих родных и близких? И что я для них могу сделать?

Ничего. Хотя с другой стороны очень многое. Хотя бы попытаться сделать их жизнь лучше. Лучше и радостней жизнь другого поколения. Может быть тогда и будущее не будет таким безжалостным и мрачным. А что я могу и умею для этого?

Убивать. Убивать я теперь умею лучше всего. Это уверенность в собственных способностях и силах поселилась во мне окончательно и незыблемо. Значит война? Невесело спросил я сам у себя. А почему бы и нет? Почему бы не попытаться спасти моих далеких предков? А вместе с ними и других ни в чем неповинных людей? Переписать жестокую и несправедливую историю двадцатого века? Что в конечном счете от меня ждет этот искусственный разум? Что я должен совершить, чтобы род человеческий не иссяк и не прервался? Ну уж не виртуального монтажа телепрограмм разумеется. А больше я ничего и не умею. Кроме… войны. Но бросаться в пучину времен без оглядки я не хотел. Нужно подготовиться. Знания. Книги. Историю Великой Отечественной войны мне нужно изучить от и до. И главное мелочи, проникнуться духом того времени, чтобы не приняли за шпиона и предателя.

Жизнь самурая делится на две части: еще не самурай и уже самурай. Всплыла в голове ещё одна смешная поговорка. Вот я уже и самурай! А какой самурай без хозяина? Ронин. Бродяга одним словом. Незнакомый город встретил меня редкими огоньками окон и фонарей. Машину бросил, только заехав в город.

Такси пришлось ловить долго. И так и не поймал. Но последний автобус довез меня до вокзала. Взглянув на расписание поездов, я увидел, что ближайший поезд на 24:00 идет в Барнаул. Судьба.

— Один плацкартный до Барнаула? — заглянул я в окошечко.

— Двенадцать рублей. Поезд проходящий.

Глава 11. Положение-не-положение

Помни, когда в твоих руках меч — ты должен поразить противника, чего бы тебе это ни стоило. Когда ты парируешь удар, наносишь его, делаешь выпад, отбиваешь клинок или касаешься атакующего меча противника, ты должен сразить противника тем же движением. Достигай цели. Если ты будешь думать только о блокировании ударов, выпадах и касаниях, ты не сможешь действительно достать врага. Более, чем о чем бы то ни было, ты должен беспокоиться о том, как провести свой удар сквозь его защиту и достичь цели.

Со стороны деревни Семёновки бодрым шагом и со свернутой под мышкой рясой я вошел в город. Вернее не в сам город, а двигался по окраине, вдоль берега реки. Сначала дошел до реки Зеленая балка. Речушка была не большая но с обрывистыми берегами, поросшими ивой и густыми зарослями шиповника. Чистая прозрачная вода, сквозь которую были видны мальки и мелкие рыбешки снующие стайками, текла неторопливо. Я спустился к воде и набирая её ладонями напился. Жаль. Жаль, что от этой речки в моем времени ничего не останется. Берега замусорят. Устроят тут свалки. Всё что останется от реки это куски оврага заросшие камышом. Большая часть будет закатана асфальтом.

Дойдя до Зеленой балки мне нужно было спуститься, пройти до того места где она впадала в реку Ельню делящую город в будущем на две половины. Но пока город ещё не добрался до этих мест. Он только начинался здесь. Вдоль берега теснились домишки. Покосившиеся бревенчатые срубы росли как грибы. За первым рядом домов будет небольшая роща. Еще не освоенная территория, которая долго останется не освоенной. Рощу облагородят, причешут, проредят и назовут сквер. На одной лужайке сквера будет красоваться каменная глыба. как я думал в то время — привозная, завезенная туда специально для декора. Но в тридцатых годах я понял, что ошибся. Она там была всегда. По крайней мере, довольно продолжительное время. Вот мне и хотелось прежде чем что-либо предпринять в нынешнем городе навестить приметный камень ледникового периода. Уж не знаю почему, но чутьё подсказывало мне, что там должна быть весточка оставленная мне из прошлого в будущее. Точнее весточка из моего будущего в моё прошлое.

Тополиная роща встретила меня словно суженая спросонья, потягиваясь от долгого сна. Весна набирала обороты. Клейкие зеленые листочки уже распустились и тянулись к ласковому теплому солнцу. Деревья стряхнули с себя зимнюю спячку вместе с шелухой почек, крепко налипающей на штиблеты. Вообще-то это были туфли, но по причине изношенности мне их туфлями было назвать неловко, а до говнодавов я их ещё не разносил и надеюсь не разношу. Обмундирование я планировал сменить в первую очередь. Мода на одежду менялась быстро, а выглядеть странно и неуместно я не собирался. Ведь ничто так не привлекает взгляд в людской среде как одежда. как в том анекдоте. «По городу шел советский разведчик. По Берлину шел советский разведчик. Его можно было опознать по выправке, по сапогам, и по парашюту, волочащемуся по мостовой».

Завидев серую глыбу застывшую меж кустов, я вытащил из-за пояса кинжал. Син-мен сан моё намерение конечно бы осудил, но ковырять землю пальцами неприятно. Земля набивается под ногти, под ногти же норовят залезть мелкие камешки и острые щепки. Приходилось. Знаю. Но тогда не было выхода. Отряд карателей прочесывал лес в поисках партизан. Я к партизанам не относился, но попасть под раздачу жуть как не хотелось. Дело было осенью. На сосне не спрячешься. На елку лезть глупо, а жить хотелось. Разгребая руками дерн я со скоростью перепуганной землеройки зарылся в прелую листву с головой. Повезло что собак не было. Нашли бы меня и выковырнули как трюфель. Но то дело прошлого, или будущего. Это смотря с какой точки зрения посмотреть.

Подойдя к камню с Юго-Восточной стороны я заметил ржавую лопату с обломанным черенком. Лопата лежала у куста, шагах в десяти, не доходя до скалы, и своим острием указывала на камень. Вот, же парадокс какой, улыбнулся я, и спасибо сказать некому. Точнее есть, но говорить спасибо самому себе за предусмотрительность как-то глупо.

В берестяном туеске плотно закрытом тугой деревянной крышкой лежали два листа бумаги, испещренные мелким и неразборчивым почерком. Прочитав послание, я хмыкнул. Помимо основных ключевых моментов моего пребывания в данный период времени, в примечании был совет: «А впрочем, поступай как знаешь. Только учти, всё придется изменить. В том числе и это послание».