Руна Гибели

* * * *

— Итак?.. — вопросительно произнес Захарьин, как только они оказались на месте.

— Итак, Петр Ильич, я хотел бы знать ваши намерения ввиду плохого прогноза погоды.

— Они весьма простые, Сергей Дмитриевич: надвигается серьезный шторм, вполне способный нас основательно потрепать, и, разумеется, сорвать всю вашу исследовательскую программу. Думаю, имеет смысл вернуться в Петропавловск-Камчатский и дождаться более благоприятных погодных условий.

— Боюсь, ожидание это может слишком затянуться, Петр Ильич. Я посмотрел по нашим мониторам, на которые выводятся данные со всех дрифтеров [7] в северной части Тихого океана. Так вот, они показывают картину, которая оптимизма, честно говоря, не внушает. Штормовая активность нетипично высокая для этого времени года, причем основные зоны атмосферных возмущений располагаются дугой огромного радиуса от Алеутских островов на северо-востоке до Командоров, Камчатки и Курильской гряды на юго-западе. Зона эта смещается на юг, но не особенно быстро, зато эффективно отрезает нас от порта приписки и накрывает основной район предполагаемых исследований. Двигаться сейчас в Петропавловск-Камчатский — значит, идти в самое сердце шторма.

7

Дрифтер— поверхностный дрейфующий океанографический буй, предназначенный для контроля параметров морских течений, всего поверхностного слоя вод и приводной атмосферы.

Он поднял руку, предупреждая возражения капитана.

— Я знаю, Петр Ильич, что наше судно способно сквозь него прорваться, но потом мы из порта не выйдем уже очень долго. Будет потерян не один месяц. Мы не можем себе этого позволить.

— И что же вы предлагаете?

Профессор Заболотский приблизился к висящей на стене карте северной части Тихого Океана.

— Сменить курс и двинуться в зону второго приоритета. Вот сюда.

Извлеченная из кармана Сергея Дмитриевича ручка уперлась в северную оконечность гор Картографов.

— Там пока спокойно, и, полагаю, штормовая зона туда не доберется. Таким образом мы сведем к минимуму потери времени и сможем выполнить хотя бы часть возложенных на нас задач. Вы же сами знаете, что наш бюджет небезграничен, и командованию вряд ли понравится расходование денег на пустопорожнее курсирование.

Захарьин чуть помрачнел: в основном, профессор, надо признать, был прав, но что-то подталкивало капитана продолжить сопротивление.

— Это большой крюк. Топлива может не хватить.

— Не лукавьте, Петр Ильич: я знаю, что вашими заботами на судне создана топливная «заначка» как раз на случай вот таких непредвиденных обстоятельств. Кроме того, как вам известно, у нас есть соглашение с Японией, и в случае крайней необходимости мы можем зайти для ремонта или дозаправки в порты Кусиро и Хакодате.

Захарьин сжал зубы: такой ушлости от ученого сухаря он никак не ожидал. Тот привел убойные аргументы, и крыть капитану было нечем.

— Вы можете гарантировать, что в вашей зоне второго приоритета погода будет спокойная?

Заболотский улыбнулся.

— Гарантировать что-либо в этом мире может только Господь Бог. Но показания наших погодных мониторов дают весьма высокую вероятность штиля там.

Захарьин вздохнул.

— Ну что же, значит, курс на горы Картографов.

* * * *

Виктор Комольцев проснулся резко, как по тревоге, и рывком сел на койке. Качало основательно, однако не качка стала причиной пробуждения. Нельзя сказать, что Виктор был насквозь просоленным морским волком, но число его экспедиций даже под руководством одного только Заболотского уже перевалило за десяток. Сон свой он не запомнил (как, впрочем, и почти все свои сны), только осадок после него внутри остался очень неприятный. Виктор не любил такое состояние. Если день начинался с подобного пробуждения, ничего хорошего ожидать не приходилось. И статистика это неизменно и безжалостно подтверждала.

Однако сидеть и киснуть по этому поводу — не выход. Как там советуют психологи? Если сегодня вам нужно съесть большую мерзкую жабу, съешьте ее с утра, дабы не портить себе день предвкушением. Значит, нужно сейчас же покинуть каюту и узнать поскорее, что за жаба нынче на завтрак. Быстро и тихо одевшись, чтобы не разбудить еще спящих соседей, Виктор открыл дверь каюты и замер: в коридоре, практически на его пороге стояла Юлия, уже поднявшая руку, чтобы постучать.

Совпадение, однако! О ней Виктор тоже думал, причем буквально перед тем, как открыть дверь. Думал, решая: стоит ли ее беспокоить или лучше оставить свою тревогу при себе. Вопрос, в общем-то был нетривиальный, и однозначно правильного ответа на него не существовало.

Дело в том, что Юлия была его сестрой. И не просто сестрой, а близнецом. Его точной копией. Внешне и, во многом, по душевному устройству. В детстве у него не было никого ближе, и они делились друг с другом всем… До шестнадцати лет. А потом Виктор изменился. Нет, он по-прежнему любил сестру и безгранично доверял ей, просто, становясь мужчиной, он решил, что не по-мужски это — переваливать груз своих проблем на других, пусть даже на родную сестру. Тем более, что у нее и своих неурядиц хватало. Ее, кстати, он продолжал выслушивать исправно и во всем старался помочь, но это как раз было нормально: он — мужчина, он выдержит. Должен помогать, защищать, поддерживать, оберегать. Причем, оберегать в том числе и от себя, точнее — от своих головняков. Его неприятности должны его неприятностями и оставаться. Этому правилу с тех пор он следовал неукоснительно.

Через какое-то время Юлия начала замечать, что их общение стало не совсем, конечно, односторонним, а как бы полуторным. Она по-прежнему выкладывала брату все, что было на душе — и плохое, и хорошее, а он стал делиться с нею только радостями, словно беды и горести внезапно напрочь исчезли из его жизни. И Юлия была бы только рада, если б это соответствовало действительности, однако ее интуиция твердила обратное: проблемы Виктора никуда не делись, просто они начали копиться у него внутри, словно в сейфе, накрепко запертые там его принципами. А ключи от этого сейфа он ей почему-то не вручил.

Это обижало Юлию: она видела, что брат начал от нее отдаляться. И добро бы тому была очень уважительная причина женского пола, но таковой не имелось — уж Юлия бы это наверняка узнала. Они продолжали часто видеться, так как помимо душевной потребности в общении, они оба увлеклись наукой с первого же курса РГГУ [8] , поступили в аспирантуру и оказались у одного и того же научного руководителя — Дмитрия Сергеевича Заболотского.

Юлия очень хорошо чувствовала брата. Другой пассии, кроме океанологии, у него не было. Но прежняя близость, тем не менее, куда-то девалась. И все же Юлия ждала, надеялась и молчала. Молчание исподволь подтачивало обоих. В тени внезапно начавшей расти между ними стены начала чахнуть их родственная близость, словно цветок, напрочь лишенный солнца. Разговор назревал. Он не мог не состояться.

8

РГГУ— Российский Государственный Гидрометеорологический Университет в Санкт-Петербурге

Ситуация созрела к их двадцать пятому дню рождения, который должен был стать последним, проведенным в родном Питере на ближайшие годы. Профессор Заболотский перешел на практическую работу в УНиО [9] и звал их с собой, на Тихий океан «просолиться», убеждая в том, что диссертация от них никуда не убежит. Комольцевы, недолго думая, согласились. Морем бредили оба, и мелководная Балтика, где они проходили практику, их жажду громадных водных просторов никоим образом не удовлетворяла. То ли дело — Тихий океан! Есть, где развернуться. Но главное — там настоящаяработа!

9

УНиО— Управление навигации и океанографии Министерства обороны Российской Федерации.