Русская Африка

Англичане были выбиты с Тубы, они оставили на ней более двухсот трупов. Часть неприятельского войска сдалась в плен. Потери же легионеров оказались просто мизерными: двое убитых и пятеро раненых. Три раны — и тяжелые! — пришлись на долю Максимова: раздроблена плечевая кость, перебита пулей лопатка да еще височная рана с трещиной и отщепом.

Несмотря на рану и потерю крови, Максимов, перевязанный врачом, тоже русским добровольцем, продолжал под огнем английской артиллерии руководить действиями легиона. Это позволило осуществить главную цель всей операции — соединиться двум группировкам бурских войск, которые и нанесли удар по врагу.

Максимова доставили в госпиталь русского санитарного отряда. Но только завязался бой под Кронстадтом, Евгений Яковлевич, не слушая увещеваний врачей, вскочил на коня и с еще незажившими ранами помчался навстречу неприятелю. Вместе с военачальниками он объехал позиции, а затем сам произвел рекогносцировку, на которую не решился никто из буров.

Возвращаясь из разведки, Максимов сперва подвергся преследованию со стороны ландсеров (сельских ополченцев), принявших его за англичанина, от которых, впрочем, он быстро ушел, а потом угодил под огонь буров из Вакерстромской команды, также посчитавших, что с той стороны может ехать только неприятель.

К счастью, на сей раз ни одна пуля Максимова благодаря его ловкости не задела. Но, пробыв в седле почти целый день без отдыха и пищи, он дошел до полного изнеможения и буквально свалился с лошади, когда вернулся на брандвахту.

Его снова отправили в госпиталь, однако Кронстадт опустел: жители спешно покинули город. Чтобы не угодить в плен, Максимов вынужден был снова сесть верхом на лошадь и ехать в столицу Трансвааля — сто с лишним километров.

Добравшись до Претории, он поселился в гостинице, куда перебрались и медсестры русско-голландского санитарного отряда. Но уложить в постель этого неугомонного человека им так и не удалось. Оставаясь все время на ногах, Максимов находил в себе силы постоянно заниматься делами. Европейский легион продолжал оставаться главной заботой храброго офицера: шло пополнение его рядов, необходимо было экипировать и обучить новичков. К русскому полковнику, ставшему знаменитым, потянулись даже буры, желавшие служить под его командованием.

И тут произошло одно весьма примечательное событие. В самом большом военном лагере, близ Претории, состоялось собрание команданте, фельд-корнетов и наиболее отличившихся рядовых, которые представляли различные бурские отряды. Собрание провозгласило Евгения Максимова фехт-генералом, то есть, дословно, боевым генералом или, точнее — фельд-генералом. Он стал первым и единственным европейцем, удостоенным столь высокого звания.

Сообщить Максимову о его избрании явилась в гостиницу депутация. При ней было знамя Европейского легиона. Максимов, еще весь перебинтованный, в сопровождении конного эскорта и под своим знаменем торжественно проследовал через весь город в лагерь. Там он поблагодарил собрание за оказанную честь, но заявил, что по состоянию здоровья не может сохранить за собой командование легионом (который к тому времени насчитывал уже около четырехсот человек) и вынужден передать его другому. Бойцы приняли заявление своего начальника в штыки.

— Тихо! — властно потребовал Максимов. — Ваш первый долг по отношению ко мне как к вашему командиру — безусловное повиновение. Вы поклялись в этом.

— Да, мы готовы повиноваться! — послышались возгласы. — Мы готовы идти за вами куда угодно!

— Так вот. Слушайте теперь мой последний приказ. Я требую, чтобы вы признали своим новым начальником генерала Блихнота!

Снова воцарилась тишина.

Молодого Блихнота — сына статс-секретаря Оранжевой республики — Максимов сам наметил в свои преемники. Он тут же послал за ним и представил его легиону. Затем, поцеловав знамя, передал его генералу Блихноту и замер по стойке смирно…

Оставалось несколько минут до торжественного открытия сессии нижней палаты фольксраада. Зал был переполнен. Внизу, где находились только депутаты (места для публики — на галерее), всеобщее внимание привлекал фельдгенерал Максимов, все еще в бинтах и повязках, занимавший кресло почетных гостей. Вот-вот должен был показаться президент Крюгер. И тут произошло неожиданное.

К председателю фольксраада генералу Лукасу Мейеру, уже занявшему свое место на возвышении, подошел генерал Смуте и обратил его внимание на что-то в зале. Тогда Мейер встал, спустился со своего возвышения, подошел к Максимову и обратился к нему от себя лично и от имени своих товарищей с выражением благодарности и признательности за те большие услуги, которые он оказал их стране, за кровь, пролитую при ее защите.

Максимов был очень смущен. Он с волнением произнес несколько слов о том, что его заслуги ничтожны перед лицом тягчайших испытаний, выпавших на долю бурского народа. Затем по указанию председателя в зал были приглашены члены второй (высшей) палаты фольксраада, вошли президент республики и пастор — для произнесения молитвы. Статс-секретарь Рейц прочел речь президента, и заседание парламента пошло своим чередом. А женщины Претории пригласили Максимова на свой митинг. Он охотно согласился выступить с речью. Представляя его собравшимся, Анни Бота, супруга команданте-генерала, заявила под аплодисменты сотен женщин:

— Фельдгенерал Максимов — самый храбрый человек в Трансваале и весьма даровитый предводитель воинов…

* * *

А вот что писал историк англо-бурской войны Виноградский вскоре после ее завершения: «Максимов за короткое время сколотил дисциплинированную, боеспособную тактическую единицу, на которую вполне можно было положиться». Дальнейшие действия Европейского легиона полностью подтвердили это.

Еще не до конца оправившись от ран, Максимов на борту французского парохода «Жиронда» летом 1900 года отплыл из Лоренсу-Маркиша в Марсель, держа путь на родину.

Когда грянула русско-японская война, Максимов — а ему было уже пятьдесят пять лет! — немедленно отправился добровольцем на поля сражения в Маньчжурию, откуда, увы, уже не вернулся. Он погиб в сражении под Мукденом 1 октября 1904 года.

«Обидно, что имя нашего достойного соотечественника знакомо в основном лишь узкому кругу специалистов», — заметил «Военно-исторический журнал», рассказавший недавно об участии русских офицеров-добровольцев в англо-бурской войне 1899–1902 годов. Надеемся, положение теперь исправляется…

^{(По материалам В. Сашонко.)}

Незримыми и в то же время весьма заметными нитями были связаны наши страны и в годы другой войны — Второй мировой. Вот какой материал удалось добыть доктору исторических наук профессору А. Давидсону, долгое время работавшему в ЮАР.

Тяжелые бои, которые вели южноафриканские войска в Восточной Ливии, под Тобруком и Аламейном, совпали по времени с решающими сражениями на советско-германском фронте. В газетах всего мира сводки из России и Северной Африки шли рядом. Появились книги под названием «От Тобрука до Смоленска» и «К Сталинграду и Аламейну». В южноафриканских частях было немало выходцев из России, вернее их сыновей и внуков. Ведь еще до 1914 года в Южную Африку эмигрировали из России около тридцати тысяч человек, в подавляющем большинстве евреи, бежавшие от погромов и дискриминации.

Однажды в Центр российских исследований в Кейптауне пришел ветеран Второй мировой войны, известный кейптаунский архитектор Хиллел (Илья) Турок. Его отец сражался в русской армии в Первую мировую, был георгиевским кавалером. Пришли также Френк Бедлоу, Уолфи Кодеш, Лу Вулф, Брайен Бантинг — все, кто родился в России или у кого родители были нашими соотечественниками.

Сохранилось свидетельство русского офицера о схватках с войсками немецкого фельдмаршала Роммеля, начавшими 26 мая 1942 года наступление в Ливии: «В течение пяти дней ожесточенных боев нам удалось отогнать Роммеля и укрепиться в Айгеле, в трехстах милях от Газали, где наша линия фронта установилась несколько месяцев назад. Задачей нашей части было защищать 25-футовые южноафриканские орудия, и мой взвод занимал позицию на левом фланге».