Русский флаг

Между тем к нам подскакал башкир, которого можно было принять за предводителя.

— Он спрашивает, кто ты такой и что делаешь на его землях — да ещё и с оружием, — переводил мне Усумкай.

— Передай ему, что при встрече стоит здороваться. Что это харам — встретив путника, который к тебе пришёл с добром, обстреливать его. А ещё передай, что я — капитан гвардии Её Величества Измайловского полка Александр Лукич Норов. И я здесь, чтобы разобраться, что нынче творится в степи и почему башкиры собирают курултай для того, чтобы поднять восстание против моей государыни! — сказал я, поймав крайне удивлённый и испуганный взгляд переводчика [курултай — собрание старейшин у ряда степных народов].

Он мне о курултае не говорил. И теперь по его виду было понятно, что это очень даже серьёзная тайна, о которой русским властям знать никак нельзя. Это же можно, если знать время и место, просто послать три-четыре полка драгун и накрыть всех старейшин разом.

Более того, я так и сделаю, если пойму, что договориться с башкирами ни о чём не получится. У Фролова есть также письмо к Александру Ивановичу Румянцеву.

Насколько я знал из истории, именно его первоначально назначили командовать русскими войсками при подавлении восстания башкир. И Румянцев был сперва настроен договариваться. Вот только Иван Кириллович Кириллов по какой-то, пока мне ещё до конца непонятной причине, может быть, из одного честолюбия и непонимания обстановки сделал так, что точка невозврата между башкирами и русскими властями была пройдена.

И когда такое случается, только большая кровь может смыть наваждение и заставить противоборствующие стороны сесть за стол переговоров. Ну или одной стороне, обладающей явным преимуществом в этой борьбе, получится уничтожить другую сторону, проигравшую.

— Я не убил тебя, руси, лишь только из-за любопытства. Тебя спасает твоё безумство. Мне было интересно увидеть человека, который пошел на явную смерть, понадеявшись на мое благоразумие. Потому, как смелый воин, ты заслуживаешь быть услышанным, — говорил мне человек, представившийся батыром Алкалином.

Это был явно невысокого роста воин с азиатскими чертами лица и смуглой кожей. Его доспехи — добротная кольчуга с пластинами, вооружен он был саблей с украшенным перекрестием. Камни на гарде сабли говорили о том, что я разговаривал со знатным башкиром.

Однако власть и право говорить в человеке далеко не всегда определяет внешность или богатая одежда. Есть нечто на метафизическом уровне, что демонстрирует волю и характер. У Алкаина это «нечто» было. А ещё его воины смотрели на своего предводителя так, как не каждый сын будет смотреть на отца родного — не просто с уважением, а с почитанием, с представлением о чем-то сакральном, религиозном.

— Ты попрекнул меня гостеприимством, русский воин. Что ж… Мы поговорим с тобой у моего костра, выпьем молока моей кобылы. И как ты сам поведёшь себя, что будешь говорить и как поступать, — от этого будет зависеть, преступлю ли я справедливые учения Пророка нашего Мухаммада, убью ли тебя прямо у своего казана, — сказал башкирский предводитель и пристально посмотрел на меня. — Или ты станешь рассказывать мне о ложности моей веры?

— Я не намерен убеждать человека, который предан заповедям Пророка Мухаммада, что заповеди Пророка Исы и христианство более правильные. Мы можем оставаться при собственных мнениях, — отвечал я, понимая, что веротерпимость была своего рода ключом, чтобы меня допустил к разговору с собой Алкаин.

И в целом, я, конечно, рисковал, но мне казалось, что я нарвался на очень даже адекватного предводителя башкир.

В прошлой жизни я неоднократно бывал в странах Востока — в том же Иране, Египте, Вьетнаме. Ну и ещё чаще я посещал Узбекистан, Таджикистан, Казахстан… Был и в Башкирии, в этих же местах, по которым сейчас гуляю со своим отрядом.

Так что можно сказать, что для меня традиции и уклад жизни народов Средней Азии не были чем-то чуждым. Это не значит, что я их во всём принимал. Восток — дело тонкое. Но я не был настолько религиозным человеком, чтобы сейчас начинать кричать об истинной христианской вере против ложного учения Мухаммада.

И вообще я считаю, что, чем силой загонять в христианство, лучше создать целую систему преференций и выгод, которые сами по себе приведут людей в православную церковь. Уже ходили слухи, как некоторые из русских товарищей поступали, когда люди, даже женщины, из православия переходили обратно в ислам [есть свидетельства, что за тайное исповедание ислама Татищев сжигал башкир, которые ранее крестились, в том числе и женщин].

Так это же только вызывает возмущение. Тихую ненависть у слабохарактерных и открытое сопротивление у людей с сильной волей.

— И что по-твоему, батыр русской царицы? Правительница может и не знать о том, что у нас происходит? А разве это ещё кому-то непонятно? — после того, как мы с Сеитбаем Алкалином выпили не меньше чем по пол-литра кумыса, старейшина завёл разговор.

Я видел, как он удивлён. Например, тому, что я даже обрадовался кумысу, а так не сделал бы ни один европеец. Не скажу, что в прошлой жизни я был фанатом этого напитка, но и сейчас ничего противного в нём не увидел. К этому вкусу нужно привыкнуть. В прошлой жизни я привык, может быть, и вынужденно. А в этой — даже с удовольствием выпил.

Это, с одной стороны, шокировало всех, кто наблюдал за нашими с батыром действиями. С другой стороны я сел, опёршись на седло, как и положено было, отзеркалив действия Алкаина. Принял пиалу, даже посмотрел на небо, будто бы благодаря Аллаха… Всё это не прошло мимо башкир, которые ожидали от меня гримас, кривых рож и недовольства. И хорошо, что Кашина не пригласили к столу. Вот он вряд ли бы смог остаться равнодушным. Выплюнул бы кумыс, да и вовсе любой напиток в неудобной для русского человека пиале расплескал бы.

Алкалин оказался человеком словоохотливым, и я слушал его, впитывая отношение башкир к происходящему вокруг.

— Россия — великая страна. Она как ханство Великого Хана. Россия поглощает народы, и это закон, который в степи понимают. Но наша культура — иная. Мы и вы — разные. И мы не готовы жить в городах. Для нас длинные кочевые переходы — цель жизни. А вы постепенно, но сужаете земли, по которым мы можем ходить. Скоро травы в степи для башкир не будет хватать, — откровенничал со мной батыр.

Тем не менее, обстановку нельзя было назвать дружеской. Мой отряд всё так же находился в двух верстах и всё ещё продолжал держать оборону, а возле него, на расстоянии шагов в триста, кружили в хороводе степные воины.

Но я и не набивался в друзья к башкирам. Я хотел найти хоть какие-то точки соприкосновения — чтобы понять, что может быть для них выгодным и чем можно подсластить им пилюлю потери части суверенитета.

А то, что без потери части этого башкирского суверенитета дальше не может развиваться Россия — факт.