Русский гамбит

Пора.

Выстрел. Осечка. Хватаю третий пистолет. Выстрел. Пауза.

— Бедряга! — кричу отчаянно. — Дай еще пистолет!

Он молча протягивает. Надеюсь, заряжен. Третий выстрел. Теперь казаки поскачут.

— Вперед, Бедряга, — командую, — покажи им кузькину мать. Давай, ротмистр, растопчи их.

Сам под елкой остаюсь, покомандую отсюда. А конь хрипит, удила рвет, под седлом пляшет, в бой рвется. Пытаюсь успокоить Барабана. Нагибаюсь к морде, еще овса предлагаю с ладони. Однако некогда. Вот он, залп из наших штуцеров. И больше русские пока стрелять не будут. Некогда перезаряжать. Теперь только пики и сабли. Французы нестройно выстрелами отвечают. Но порядки их уже смешались. Вижу — драка знатная. Все в куче, кони, люди. Трудно уследить, где французские мундиры, где крестьянские кафтаны моих орлов, а где казацкие шапки. Эх, бинокля нет, а подзорную трубу с собой носить — мне только сейчас мысль пришла.

— Бекетов, ты здесь? — спрашиваю.

— Точно так, ваше благородие, здесь, как приказали.

— Ну-ка, посмотри, что там творится, у тебя глаза зорче.

— Бедряга жив, Денис Васильевич, я его крапчатую кобылу прекрасно вижу, рубится с французами. Да и шапки казацкие все синие мундиры в болото прибрежное загнали.

— Тогда пора, Бекетов, чего стоишь. Взял барабан и поскакал отход бить. Сейчас французские пушки ударят. Давай, поручик, скачи, милый.

Вскоре возвратился Бедряга, разгоряченный схваткой. Кафтан он свой потерял или скинул. Так в белой рубашке передо мной и предстал. Один рукав оторван, на груди дыра, сквозь которую видна длинная царапина на самодельном бронежилете, ну и на щеке кровь. Задели, видно, кончиком сабли.

— Превосходная схватка, Денис Васильевич. И французы добрые солдаты. Всё тело как единый нерв. Ни на одной из чужих планет не было столько адреналина. Там среди метановых смерчей всё как-то медленно. А здесь. Миг — и ты погиб. Или увернулся от смерти.

Свист, гром выстрела, взрыв. Снег слетел с нашей елки, и тугой воздух ударил в лицо. Французы из пушек по лесу палят. Тень пала слева. Это ротмистр Чеченский на вороном коне и сам весь в черном прискакал. Его конь сугроб разбросал копытами и под нашей елкой устроился.

— Денис Васильевич, — радостно орет Чеченский, а ядра всё взрываются, шум оглушительный, не слышно, как деревья ломаются, — а не ударить ли нам по французикам?

— Куда ударить? — спрашиваю. — Сорок пушек по нам бьют.

— Они всё по лесу ядра швыряют, а французов на берегу уже полно. К реке надо. Они же там все мокрые и замерзшие, вмиг сомнем.

— Эх, Чеченский, тебе бы всё повоевать, — ору я в ответ. А сам думаю: в лесу, конечно, сохранней, но и здесь ядра достанут.

— Бекетов, чего скажешь?

Бедрягу даже не спрашиваю. Он всё еще воюет. Вон как нервно эфес сабли теребит.

— Да я и не знаю, Денис Васильевич, — только и успел Бекетов сказать.

Опять взорвалось недалече и осколками соседнюю березку посекло, да и нашей елке досталось, с Бекетова шапка слетела. Кони вроде бы целы. И как-то обеспокоило меня наше засадное положение. Замерли под обстрелом и ждем. Чего? Решаю.

— Чеченский, скачи, друг, до Астахова, поднимай казачков. Пистолетные выстрелы они всё равно не услышат, а мы тут тоже начнем поспешать, но так, чтобы вместе с казаками на берегу оказаться.

Сам думаю, надобно и мне в схватку. А то накомандовался из укрытия. Вроде как виртуальными оловянными солдатиками играю. Несподручно это. Да и дрожь свою надо унять нервную, очень уж в бой хочется. Бедряга раззадорил.

Выбрались из леса, справа, гляжу, казачки подтягиваются, вот всем отрядом бросились мы на противника. Передние казаки вроссыпь, а резерв, мы то есть, в колонне, построенной в шесть коней. И пушки больше не стреляют.

Пистолеты! Неужели потерял на скаку? Ан нет. Вот они, у седла в кобурах. Просто от волнения рукой промахиваюсь, не сразу нащупал. Французы в пятидесяти саженях… в сорока… в тридцати… Можно стрелять.

— Залп! — ору что есть мочи, выхватываю правый пистолет, стреляю, почти не целясь, в кучу синих мундиров. Левый пистолет перебрасываю в правую руку. Целю в кивер офицерский. Я его в деталях рассмотрел. Даже кривенькую кокарду разглядел. Выстрел. Снег под копытами чавкает, народ орет кто во что горазд и по-русски и по-французски. От запаха пороха тошнота подступает. Выстрелы трещат, пули свистят со всех сторон, кажется, даже снизу кто-то стреляет. А где Бедряга, Чеченский, Бекетов? Кругом одни синие мундиры. Кафтан мой в клочья разодран. Бронежилет самодельный выручил. Сколько же пуль попало? Но им перезаряжать тоже некогда. Теперь саблей помашем. Французский солдат выпад делает, чуть с седла не падает. Палаш у него длинный, но всё равно не достает. Где же ему знать, что мы с Барабаном в бою одно целое и скорость реакции у нас удвоенная. Я просто сбил Барабаном его лошадь с ног, мой конь научен бить грудью в круп, главное — самому в седле остаться. Француз под своей лошадью лежит, не дергается, а я сам выпад делаю, другого достаю. Ныряю под саблю неприятельскую, и офицера с кривой кокардой лезвием тыкаю. Как он уцелел после выстрела? Зато теперь не повезло. На груди его красное пятно расползлось, и голова болтается как у неживого. Так и увлекла его лошадь в лес.

Ну, думаю, разгоряченный схваткой, кто следующий? А французы-то кончились. Кругом одни казаки. Астахов вплотную подъезжает. Растрепанный, без шапки, глаза бешеные, штуцер у седла со стволом погнутым. Бил он им врага, что ли.

— Ваше благородие, — ко мне обращается, — французы в полуверсте Березину перешли, тысячи три их. Отходить надобно. Сюда они скачут.

— Отходим, — соглашаюсь и приказываю казаку: — Командуй, всем врассыпную через лес к месту сбора.

Развернули мы коней. И пока пушки французские молчали, в лес вернулись.

Со мной только Астахов скакал и казачков человек семь. Но, надеюсь, и вся наша партия скоро соединится. Долго ли ехали — не знаю, но часок-другой прошел. Заморились кони по сугробам плутать да елки обгладывать. Остановиться пора. Коней покормить и самим согреться, костерок развести. Французы, небось, переправой заняты, да и после на Смоленск пойдут. Нужна им горстка казачков…

А может, и нужна. Вон между деревьев на Смоленской дороге большой конный отряд мелькает. Коней больше, чем деревьев, которые мы видим. Теперь и хруст снега под копытами слышен, лошади ржут и фыркают, солдатики кричат чего-то неразборчиво. Нам бы затихариться, спрятаться. Так нет. Наши кони ржут в ответ.

Бросаться в атаку столь малыми силами — глупость большая. Ждем-с.

Вылетает к нам на резвой лошадке, белой в яблоках, офицерик. Мундир цвета сухого дубового листа, золотые эполеты блестят, медвежья шапка уши греет. Взгляд прямой, бесстрашный. Он нас не боится, он нас изучает. За ним скачут четыре всадника в таких же мундирах.

Офицер рот кривит в презрительной усмешке.

— Годдам, — изрекает он.

Англичане! Радостная догадка озаряет мой мозг.

Перехожу на английский. Рассказываю, кто мы, откуда и куда.

— Рашшен? — удивляется англичанин, как будто он в лесах под Смоленском эфиопов надеялся встретить.

Потом представляется. Говорит, что зовут его Сидней О’Рейли, капитан английской гвардии, возглавляет третью роту шестнадцатого драгунского полка. Поручено им провести разведку боем.

Ох уж эти англичане, думаю. Только они способны проводить разведку боем целым полком. Какая же это скрытность?