Рядом с Алей

Устроили мы недалеко от печки еще и небольшую кладовую, которую, как смогли, утеплили и держали там бочку квашеной капусты и четыре-пять мешков картофеля – наш рацион на зиму.

Участок вокруг дома мы отметили вбитыми кольями с поперечным долготьем (чтобы не заходили коровы); весь мусор собирали в неглубокую яму перед самым домом, потом ее завалили землей. Хорошо росли у нас ноготки, северные маки и мальва. По бокам домика мы устроили грядки, для которых наносили с обрыва обыкновенной земли, потому что земли около домика вообще не было, была мелкая галька и участки глины. Труд этот был тяжелый, и наша «норма» была – одно ведро земли ежедневно на каждую. Таким образом, у нас появился огород, примерно в тридцать сантиметров глубиной, куда каждую весну мы сажали одно ведро или больше яровизированной картошки. А осенью собирали до полутора мешков урожая, что было очень важно.

Еще мочили в кадушке бруснику, просто заливали ее водой и замораживали. Провели нам долгожданное электричество. На комнату разрешалась одна лампочка в двадцать пять свечей, но мы жулили и по вечерам вставляли более сильную. Завели «тарелку» радио. Были передачи известий из Красноярска по-русски и иногда на местном языке.

Да, мы с Алей очень полюбили наш домик. То, что он, конечно, долго не продержится, мы понимали, но утешали себя тем, что «не век же и нам здесь оставаться»…

Как-то ночью прошел сильный ливень, мы его проспали, а утром, убирая свою постель (очевидно, у меня был выходной), я услышала, что наши две курицы, которые жили на кухне в корзинке и обычно были тихи, суматошно бегают. Войдя в кухню, я увидела, что куры продолбили низ стены, через который бежал небольшой ручеек прозрачной желтоватой воды. Вдруг послышался шум падения, и из соседней комнаты ворвался водный поток, смешанный с глиной и мелкими камешками, устремившийся сперва под кровать, а потом довольно бойко к двери, выходившей на Енисей. Я выскочила наружу и поняла, что, очевидно, после ночной грозы верхняя кромка обрыва в виде селя обрушилась под гору, на наш домик. Тут неожиданно над обрывом появилась фигура нашего соседа Степана Михайловича Шидло (репрессированного венгра, бывшего спортсмена), который шел нас навестить. Видя, что случилось, он быстро разулся, закатал брюки до колен, я подоткнула юбку, добыла ведро и большую шайку. И вот мы со Степаном Михайловичем начали наполнять их, черпая воду мисками, по очереди выносили воду и выливали подальше от дома. Все это молча, складно и быстро…

Когда с горы спустилась Аля, оторопевшая от того, что увидела, она молча надела галоши и включилась в работу. Поток с обрыва уже прекратился. Степан Михайлович ушел к себе, а мы с Алей еще долго все выжимали и насухо протирали. Куры были помещены на свое место и присмирели. Замучились мы с Алей ужасно. Работали без отдыха, без еды и питья и только вечером истопили печку, вскипятили чай. За чаем я придумала, что стоит сделать, чтобы такое не повторилось.

У края обрыва надо было прорыть канаву полукругом, так чтобы середина ее, напротив того места, где стоял домик, была более мелкой, чем с боков. Полукруглые глубокие бока канавы направить к реке, чтобы вся вода естественно шла вниз к Енисею, огибая наш домик слева и справа, как бы обхватывая его клещами. Домик должен был оставаться сухим, вода – уходить дальше вниз. Аля одобрила мою мысль. И уже на следующий день я начала свою мелиорацию.

Аля запечатлела мое строительство в очень талантливом акварельном наброске, подписав его: «Малые стройки коммунизма». Набросок уцелел.

Мои мелиоративные способности оказались на высоте, больше вода в дом не попадала, и мы чувствовали себя благополучно. Тогда мы не знали, что наш любимый домик, который нам так понравился своей чистотой и масляной покраской, таит в себе новое несчастье, что весь дощатый пол домика был съеден грибком, что доски пола были просто видимостью, снизу прогнили и лежали прямо на прибрежной гальке, фундамента в доме вообще не было. Потом мы перекрыли полы с помощью соседа Кормана новыми свежими досками и брусьями, купленными мной на комбинате. Но это было потом, почти перед самым отъездом из Туруханска…

Мы жалели, что не удосужились в бытность у бабки хорошенько расспросить и записать беседу с Афоней Тетериным, бывшим дневальным И. В. Сталина. Хотя записывать что-либо было опасно. Соседи были обязаны доносить о нашем поведении, а всякое писание возбуждало любопытство, а у органов – желание устроить обыск и изъять написанное. Необходимо было жить очень неприметно, не привлекая внимания.

Мы понимали, какой интерес у друзей с Большой земли мог вызвать рассказ о нашей встрече с Афоней.

А было это так. Как-то зашел к нам наш сосед, зять Зубарихи, Григорий Силкин. Устроился он на работу в обслуге катеров на пристани. Это был словоохотливый и довольно грамотный, еще молодой мужчина, любящий говорить о жизни и о политике, но горький пьяница и безвольный человек. Работящая, молчаливая дочь Зубарихи Наташа – нянька в местных яслях – ему приглянулась. Переехал он из своего общежития к Зубарихе и, промаявшись в тесноте, построил избу в нескольких десятках шагов от бабки, стал там жить и налаживать хозяйство.

Наташа родила четырех сыновей и дочь ко времени нашего приезда в Туруханск. Дети были и потом.

Каждую весну Григорий брал отпуск для посещения родины (Ленинграда), получал отпускные за два месяца (на севере отпуска длинные) и тут же начинал их пропивать с собутыльниками, а пропив все, возвращался в порт на работу.

– Хотите, – спросил Силкин, – я к вам приведу познакомиться интересного человека, местную достопримечательность? Только надо поставить водки и хоть какой закуски.

Мы согласились. Дома у нас была картошка, купили на наши гроши водки и пару селедок и сели ждать. И вот Силкин приводит уже нетрезвого старика. Густая щетина белых волос, кожа на лице почти медного оттенка, высокие скулы, маленькие, умные, подвижные глаза, прямой нос и бритый подбородок. Чистый потомок американского индейца! Держался он прямо, но ходил, как все на севере, немного пригнувшись (ветер) и враскачку. Григорий нам его представил как бывшего дневального Сталина – Оськи Талина, как его называли местные. Сталин был в Туруханской ссылке на станке Курейка (170 км от Туруханска) между 1913-м и 1916-м годами, Афоне тогда было не более тридцати лет. Курейка, маленький станок из десятка изб, был далеко от глаз начальства, и порядки были вольные. Как утверждал Афоня, Сталин «спал с сестрой» жандарма, под чьим надзором он находился. Чтоб Сталин из ссылки не сбежал, к нему и был приставлен Афоня; с ним Сталин и рыбачил, и охотился, но ружье за ним носил только Афоня – Сталину это запрещалось.

Говорил Афоня хорошим русским языком, чувствовалось, что он смолоду был способным и восприимчивым парнем и общение с революционерами не прошло для него даром. Сталин в то время общался с Я. М. Свердловым, Спандаряном и другими товарищами, проживавшими в ссылке в Туруханске. О Сталине (а в то время он был еще «вождем и учителем» и живым для многих ужасом) Афоня отзывался очень скептически. То «рыбу ловили вдвоем, – говорил Афоня, – а забирал ее он один», то сговаривались плыть в лодке за утками, так он наедался, а Афоне, по его словам, давал одну простоквашу, от которой того несло и приходилось часто приставать к берегу, что Афоня вспоминал с обидой. Кормили тогда ссыльных досыта, и можно было не скупиться.

О других же ссыльных, в особенности о Я. М. Свердлове, его жене и Спандаряне, Афоня отзывался восторженно. Старожилы Туруханска помнили, что Свердлов организовал первую метеостанцию, где сам и работал. Был первым, кто научил местное население выращивать картофель в короткое туруханское лето, яровизируя его до посадки в ящике с опилками. Рассказывали, что Свердлов с женой лечили местное население простыми, доступными средствами и надолго оставили по себе добрую память.

По утрам Аля протапливала печку, чтобы сварить картофель на завтрак. Я сразу убегала в лесничество, а Аля еще с полчаса оставалась дома.

Как мы вечером бежали домой к печке, к крупяному супу, заправленному луком, к вареной или жареной картошке! Потом топили, становилось тепло и уютно, были сыты, и неодолимо клонило ко сну.

Так жили день за днем, а в воскресенье я оставалась дома одна (у Али выходной был в понедельник), если не было чего-либо экстренного. В такие дни я с утра топила печь, иногда пекла пироги из темной муки с брусникой или голубикой, и Аля приходила в теплый дом с горячей едой. Тут можно было немного почитать, что-нибудь написать. Пастернак и Алина тетка Лиля прислали немного книг. Было время, когда Аля пробовала свои силы в стихах. Одно из них она мне читала. Мне оно очень понравилось, но сама Аля была невероятно требовательна к себе. Тут было особое дело. Аля никогда не забывала, что она дочь гениального поэта, и это сознание сковывало ее и лишало веры в свои силы.