Рыцари рейха

Из-за спин этих двоих выглядывали ствол «шмайсера» и пара заряженных арбалетов. На улице всхрапывали тевтонские лошади, бряцало железо, рокотал на холостых оборотах «цундапповский» движок...

Влипли!

Немая сцена длилась долго. А тишина стояла така-а-ая! Даже у визгливых шлюх наверху было сейчас как в могиле.

Гауптштурмфюрер обвел брезгливым взглядом загаженную таверну, опрокинутые столы, перевернутые лавки, разбросанную посуду и объедки. Скользнул унылым взором по лицам людей, толпившихся в изрисованном углу. Уперся серыми со стальной холодцой глазами в Бурцева, все еще сжимавшего пистолет:

— Полковник Исаев?

Бурцев машинально щелкнул бойком бесполезного уже «вальтера». Чем и выдал себя.

— Этого — взять, — распорядился эсэсовец.

Бурцев нажал на курок еще раз. Чуда не произошло — оружие с пустым магазином — это вам не оглобля. Даже раз в год стрелять не станет.

— Остальные не нужны, — добавил офицер. — Никто не нужен. Выполнять!

Автоматчик выступил вперед, вскинул «шмайсер». Кнехты-арбалетчики подняли свои самострелы. Но Джеймс Банд уже стоял за спиной Бурцева. Острие кольтэлло уже уткнулось в горло бывшему омоновцу.

— Браво, брави, — процедил сквозь зубы Бурцев. — Брависсимо...

Кажется, у него появился шанс не попасть в лапы цайткоманды живым.

Фашики растерялись. Смешались и тевтоны. Такого расклада немцы не ожидали.

— Синьоры, — громко и отчетливо произнес Джеймс. — Если этот человек действительно вам нужен, положите оружие. На пол да поживее. Иначе он умрет.

Эсэсовский офицер и автоматчик не шелохнулись. Тевтоны — тоже. «Шмайсер» и оба арбалета выцеливали теперь только одну мишень — голову брави, прятавшуюся за головой «полковника Исаева». Туда же, не мигая, смотрели из-под козырька фуражки серые глаза гауптштурмфюрера. Офицер доставал из кобуры пистолет. Еще один «вальтер». Только с полной обоймой.

— Он умрет вместе со мной, — предупредил брави. — Он умрет, если вы выстрелите в кого-нибудь из присутствующих здесь. Он умрет, если вы попытаетесь выйти отсюда. Кладите оружие.

— Фойер! — одними губами приказал гауптштурмфюрер.

Но и в этот раз его опередили. Сыма Цзян оказался не только прекрасным бойцом ушуистом, но и отменным копьеметателем. Китаец возник над перилами второго этажа лишь на долю секунды. А в следующее мгновение наконечник короткого венецианского копья засел в груди эсэсовца со «шмайсером».

Короткий вскрик... Падая, автоматчик задрал ствол «МП-40». Полоснул очередью поверху — осознанно ли, рефлекторно... Прошил потолочные балки.

На втором этаже опять завизжали девицы. Вот под этот закладывающий уши звук и развивались дальнейшие события. Стремительно развивались.

Хранитель Гроба, пронзенный копьем, еще не коснулся земли.

А нож Джеймса больше не упирался в горло Бурцеву. Смертоносный кольтэлло летел...

Навстречу арбалетным болтам, пущенным тевтонскими кнехтами.

А гауптштурмфюрер уже вырвал «вальтер» из кобуры.

А Дмитрий со Збыславом опрокидывали стол Джотто ди Бондоне — массивный, расписанный углем, деревянный щит.

Джузеппе валился под прикрытие этой громадной павезы [72] .

Гаврила бросал туда же Дездемону.

Джотто шарил вокруг стола, бранясь и спасая затаптываемые наброски.

Стол рухнул. Короткие толстые стрелы ударили в изрисованные доски. Расщепили дерево. Застряли.

Нож брави вошел в горло офицеру цайткоманды.

72

Большой осадный щит.

И гауптштурмфюрер, хрипя, истекая кровью и дико ворочая глазами, что перед ликом смерти перестали быть холодными и мертвыми, совершал посмертный подвиг во славу фюрера и Великой Германии. Офицер СС спешил опустошить обойму, пока еще оставались силы.

«Вальтер» ходил в дрожащих руках ходуном. Глаза эсэсовца — ожившие, горящие, но уже почти ослепшие в преддверии вечного мрака, едва различали сквозь кровавую пелену прямоугольное пятно последней мишени.

Туда — в столешницу с двумя колючками арбалетных болтов и частыми угольными росчерками — некучно легли немецкие пули.

Все восемь штук.

Вошли в доски.

И прошли сквозь них.

Глава 56

Дернулся Джузеппе. И дернулся еще. И еще. И еще раз.

И замер. Подвели купца необъятные габариты, да и к столу он привалился самым первым. Вот и поймал спиной большую часть «вальтеровской» обоймы. Большую часть, но не все.

Вскрикнул Джотто: по плечу и бедру живописца тоже растекались красные пятна. Ругнулся дядька Адам — и его задело, правда, самую малость — в руку. Царапнуло Бурангула...

И...

Пальба стихла. Обессилевшая рука гауптштурмфюрера выронила разряженный пистолет.

И...

— Дез-де-мо-на?! — диким голосом вскричал Гаврила.

Красавица брюнетка, так запавшая в душу новгородцу, не отзывалась. Не могла отозваться. Ей тоже досталась пуля. Одна-единственная. Шальная, дурная.

И вот... Маленькая дырка в прелестном лобике. И кровавый кратер вместо затылка. А позади — забрызганная стена с рисунками Джотто ди Бондоне. На черной угольной росписи появилась новая краска. Страшный, жуткий сюр!

Под перепачканными красным набросками Джотто ди Бондоне мертвая Дездемона лежала подле мертвого мужа. Смерть примирила и успокоила обоих.

— Убью-у-у!

Гаврила выскочил из-за стола-укрытия.

Вновь в руках новгородского сотника была тяжелая дубовая лавка. И не дай Бог попасться под нее сейчас!

Бурцев едва поспевал за ревущим Алексичем. Остальные бежали следом.

А кнехты-арбалетчики судорожно натягивали тугие тетивы самострелов по новой. А на помощь немцам в дверь таверны лезли два рыцарских оруженосца с мечами и маленькими круглыми щитами. А на улице кто-то кричал.

И тревожно, непрерывно сигналил «цундапп».

Рыцарь ордена Святой Марии шел навстречу Гавриле Алексичу. Щит с черным тевтонским крестом выставлен вперед. Булава поднята над головой. Такая булава сразит любого, кто посмеет приблизиться на расстояние удара.

Но Гаврила ударил первым — еще издали ударил. Тяжеленная лавка в его руках была длиннее. Лавка с грохотом обрушилась на щит и шлем рыцаря. Переломилась. И опрокинула, сшибла крестоносца с ног.

Мгновение — и Алексич уже держит оружие поверженного врага. Еще мгновение — и немецкая булава опускается на рогатый топхельм, круша и тевтонский металл, и тевтонский череп. Следующий удар вмял в теменную кость гауптштурмфюрера эсэсовскую фуражку. Это, впрочем, было лишнее. Убийца Дездемоны к тому времени лежал неподвижно. Нож в горле, да лужа крови вокруг... А новгородский сотник в слепой ярости снова и снова поднимал и опускал трофейную палицу, превращая эсэсовский мундир в кровавое месиво. Гаврила не желал сейчас замечать ни оруженосцев, размахивающих мечами, ни кнехтов-арбалетчиков, что уже тянули стрелы из набедренных колчанов.