Рыжий

Машина несется по улицам, мимо высоких, напичканных конторами зданий. А затем я приказал таксисту проехаться по узеньким улочкам, чтобы увидеть, не безумствует ли кто в темных подъездах и не происходит ли отступление от норм морали. Я заметил дверь, нужно остановиться и пропустить стаканчик бренди. А теперь я позвоню из этой миленькой телефонной будочки.

— Это ты, Мак?

— Ну уж, понятно, что не Кромвель и не его мать. Тебе письмо.

— Уничтожь его.

— От О’Кифи.

— Слава Богу.

— Что ты там тянешь резину, Дэнджерфилд. Нам уже сообщили, что твои карманы набиты купюрами, и, как я уже тебе говорил, я не оставлю тебя. А что касается денег, то тут сегодня много американцев, и я убежден, что они будут рады встретить брата в этой чужой стране.

— Отлично. Именно это мне и нужно. На поверхности земли появилась золотая жила. Клоклан, вот кто меня понимает.

— Я только что послал телеграмму папе римскому с просьбой, чтобы тот его канонизировал, как только сердце его перестанет биться. И, Дэнджерфилд, я купил специально для тебя говяжью почку и нашпиговал ее чесноком. А теперь приезжай сюда, потому что я буду вынужден отдать ее другим, обретающимся здесь изголодавшимся существам. Они уже заглядывают через мое плечо на дымящееся мясо. Я жарю его на самом лучшем жире, а как тебе известно, найти его не так-то просто. Я думаю, мы договорились?

— О да, мы сошлись на том, что жир найти совсем непросто. Я люблю жизнь, Мак. У меня красивые белые руки, словно созданные для, чтобы надевать ботинки. И я внимательно слежу за тем, как я веду себя с этими богачами, не забывая при этом обо всех бедняках, которых я знавал в свое время. И я чувствую себя, как дома. И кое-что, совершенно по секрету, хочу тебе рассказать, так что ты можешь раззвонить об этом повсюду. Я знаю, что мой Спаситель жив.

— Дэнджер, я глубоко тронут. Я знал, что хотя на вид ты и суров, но в груди у тебя бьется сердце христианина. И скажу тебе кое-что еще, что, вероятно, тебя весьма удивит. Сегодня вечером сюда придет Мэри. Она получила роль и будет сниматься в кино.

— Ты шутишь!

— Бог мне судья. Она ведь красивая девушка, Дэнджерфилд. Я бы и сам не отказался познакомиться с ней поближе, но знаю, что она любит тебя.

— Я ее обожаю.

— Я думаю, ты бы мог обдумать пути к примирению. С ней ты бы тоже попал в кино, Дэнджерфилд, а мы все уверены, что ты неплохо будешь смотреться на экране.

— Итак, я заканчиваю. А теперь о моей почке. Это очень мило с твоей стороны, Мак. Дождись, пожалуйста, пока ты услышишь, как я спускаюсь по ступенькам, и тогда швырни ее на сковородку, но еще до того, как она изменит свой цвет, переверни ее, а затем положи на мою тарелку.

— Как я догадался, Дэнджер, ты еще не напился досыта крови?

— Совершенно верно. Крови. Пока.

— Пока.

В этом районе стены в квартирах обшиты панелями. Здесь живут богачи. Удивительно, что деньги располагают к лирическому настроению. Но лучше-ка я проверю свою ширинку, потому что женщины как-то уж слишком пристально на меня смотрят. Мэри — актриса. Ужасно. Жалко. Я должен что-то предпринять. Это я во всем виноват, быть может, именно я подал дурочке эту идею. Если она растолстеет, ее уволят. Не сомневаюсь, что свой путь к славе она проложит своей задницей. От кровати к кровати. Подобно тому, как прокладывают себе таким же образом путь к браку. А некоторые — к нищете. Но есть и такие, которые занимаются этим исключительно потому, что получают от этого удовольствие. Слава Богу, есть и такие, которые навсегда отказываются от радостей любви. А теперь, водитель, к Минскому Дому, где произойдет перевоплощение.

Комната была переполнена. Места хватало только для того, чтобы поставить ногу в проеме двери, но я все же пробрался через толпу туда, где аппетитно пахла почка. Все хотели на меня посмотреть, и я им позволил и даже взобрался на стол, чтобы исполнить медленный коровий танец.

— Перси, странный там у тебя дом в Тутинг Бек. И славная служаночка.

— Держи свои грязные лапы подальше от моего персонала. Да у него моя тросточка! Да вы только посмотрите на него с тросточкой. Оставь ее себе и дай мне кусок почки.

— Перси, я готов поделиться с тобой всем, что принадлежит мне в этом мире.

— Прекрати этот треп и дай мне кусок почки.

Мак, улыбаясь, внес этот редкий орган и они яростно набросились на него. Дэнджерфилд, скорчив гримасу удивления, оторвался от языческого пиршества — через головы пирующих. Мак подал ему письмо. Что нового? Посмотрите на мои белоснежные манжеты. Посмотрите. А какой твид, вы только посмотрите, какой твид. Клоклан называл сумму в восемьдесят четыре шиллинга за ярд.

США

Дорогой Хулиган!

У корабля не оказалось балласта и нас швыряло, как орехи в банке, до самых Бермуд, где для меня путешествие закончилось. Но моряки оказались чертовски славными ребятами и дали мне денег, чтобы я, унылый банкрот, добрался до Нью-Йорка. А теперь хочу тебе кое-что посоветовать. Если ты тешишь себя надеждой возвратиться обратно, то, в каком бы затруднительном положении ты там не находился, могу сказать тебе только одно: не делай этого. Когда я попал в Бостон, то вовсю заговорил с английским акцентом, который не вызвал никакого энтузиазма у моих друзей. И еще. Я стал встречаться с дочкой Радклиффов, чтобы перейти наконец к нормальной половой жизни. Но все мои усилия закончились французским вариантом, а вот уложить ее на обе лопатки мне так и не удалось, и это наводит меня на мысль, что я должен обратиться к психиатру.

А как ты? И та женщина, которая работала в прачечной? И та вторая, квартирантка? Расскажи мне, как это тебе удается развлекаться со столькими женщинами? И в чем секрет, и что я делаю неправильно? Я просто схожу с ума. И хотя французский вариант имеет большое значение, как нечто классическое, я все же считаю, что он не может заменить нормальную половую жизнь, и к тому же, а это еще больше запутывает всю ситуацию, я ведь еще не познал, что такое нормальная половая жизнь. Каждый день я прогуливаюсь по улице Брэттл в надежде, что какая-нибудь пожилая дама сломает ногу, когда будет садиться в машину, и тут я, с моими европейскими манерами, поспешу к ней на помощь, и она скажет, мой милый мальчик, ты такой славный, почему бы тебе не приехать ко мне в гости на чашечку чая, когда я выйду из больницы? Но пока никто еще даже не споткнулся. Встретился я и с Констанцией Келли. Лицо у нее сплошь покрыто прыщами. Я подобрался к ней поближе и как заговорю с английским акцентом! Но она лишь расхохоталась мне прямо в лицо. У меня ностальгия по доброй, старой Ирландии. Я не выдержал и разрыдался на Гарвардской площади. Когда рядом со мной была Констанция. И ты думаешь она взяла меня за руку или погладила по голове? Она просто повернулась на каблуках и убежала.

Сделай-ка мне одолжение. Узнай, не требуются ли в Лондоне смотрители туалетов, и я вернусь. Но в завершение я все же хочу напомнить тебе, что здесь Америка и мы лучше других сражаемся и больше производим, продаем и предаемся любви, чем весь остальной мир, хотя последнее, быть может, и эфемерно.

Благослови тебя Бог.

Кеннет О’Кифи, Уклоняющийся от исполнения обязанностей Герцога Серутанского.

Спокойно, Кеннет. Вот как это делается. Подходишь к ним и щипаешь прямо за зад. Какое славное филе, малышка. Но это только в том случае, если все остальные усилия ни к чему не приведут. Помни, что во Франции имеются гильотины. Отрежут под корень. Но Мак, я уверен, пришлет тебе искусственный новый, если он когда-нибудь тебе понадобится. Я замечаю блондинку, волосы которой усыпаны золотыми блестками.

И я слышу рождественские гимны. Там далеко, в яслях. У входа в дом собираются такси. Следуйте за лидером. Я иду по коридору и выхожу через дверь-рот вслед за блондинкой. Я вдыхаю запах ее духов.

На улице она, улыбаясь, подошла к Дэнджерфилду.

— Извините меня, вы ведь мистер Дэнджерфилд, не правда ли?

— Да.

— Мистер МакДун сказал мне, что вы американец. Это правда?

— Да.

— Вот и хорошо. Я тоже американка и хочу поехать в том же такси, что и вы. Я думаю, что американцы должны держаться вместе. Чем вы занимаетесь в этих краях?

— Я…

— Замечательно. Я приехала сюда на Рождество. Англия — это такая провинциальная страна. А это такси — просто антиквариат. Познакомьтесь, мой друг — Осгуд.

— Как поживаете?

— Его зовут Осгуд Свинтон Хандерингтон. Прелестно, правда.

— Просто великолепно.

— Мы поедем в одной машине. Меня зовут Дороти Кэбот.

Трое в такси. Проезжают мимо толпы мальчиков-хористов и мамаш, нагруженных красными игрушками. Мэри подписала контракт и будет сниматься в кино. Никто не знает коммерческое право лучше меня. И, Мэри, я собираюсь с тобой поговорить. В Лондоне ты совсем рехнулась и, возможно, поместила свою фотографию на доске объявлений для джентльменов с предложением тебя обмерять. И вряд ли они равнодушны к большим размерам. Тыквы. Как те, что я видел, когда зашел с Маком в магазин купить банку австралийской тушенки. Мак рассказывал мне тогда, как он разрабатывает модели бюстгальтеров. О том, как они капельку приподнимают груди, чтобы они привлекали внимание. И чтобы при этом груди выглядели пышными и в то же время могли хотя бы немного подпрыгивать при ходьбе. Мы сошлись тогда на том, что последнее обстоятельство чрезвычайно важно, поскольку позволяет отличить настоящую грудь от накладной. А твои, Мэри, самые, что ни есть настоящие. У Дороти в ушках две крошечные жемчужины. И волосы плавно закругляются на затылке. И, Мак, я подозреваю, что груди у нее грушевидные, что, по твоим словам, большая редкость, на них высокий спрос. А ну-ка, пододвинусь поближе и загляну в распахнутое пальто. Как я и думал, бюстгальтер у нее без бретелек. И на твоей бледной груди, Дороти, изящное украшение. И на руках твоих нет волосков. А у меня руки холодные и сцеплены одна с другой. Я никогда не гонялся за светлыми волосами и предпочитал черные. Но ты богата, и мне это нравится.