Рыжий

— Ну, Кеннет, всего только десять фунтов. Обещаю, что ты их получишь через четыре дня, как только приедешь на место. Уж можешь на меня положиться. Срочный заем. Во вторник я получу перевод от предка. Говорю тебе, Кеннет, деньги нужны мне до зарезу. К тому же твои деньги будут у меня в большей безопасности, чем у тебя — ты ведь можешь разбиться на самолете.

— Ты очень заботлив.

— Ну будь по-твоему — восемь.

— Это по-твоему восемь, а по моему — ноль. У меня их просто нет. Я, изголодавшийся по женщинам, брожу по улицам в полном одиночестве, отказывая себе во всем, чтобы отложить хоть несколько грошей, и впервые за несколько месяцев у меня появилось несколько монет для того, чтобы выкупаться, постричься и убраться отсюда, но вот появляешься ты и опять припираешь меня к стенке. О Господи, почему я дружу с нищими?!

Они пробираются среди стульев и стеклянных, прозрачных столов; у стойки выстроились смуглые официантки, их сложенные руки покоятся на черных бюстах, дребезжат чашки, пахнет жареным кофе. О’Кифи останавливается перед высоким кассовым аппаратом и роется в кармане. Дэнджерфилд ждет.

— Давай, давай, шпионь за мной. Ты все верно понял. Да, у меня есть деньги. Ты просто загоняешь меня в угол.

— Я ведь ничего не сказал, Кеннет.

— Черт с тобой, возьми их, возьми, Христа ради, и напейся или сделай с ними все, что хочешь, но вот что, ты, разрази тебя гром, переведешь мне деньги, и они должны быть там до моего приезда. Ты победил.

— Ну, Кеннет, не принимай все так близко к сердцу.

— Я просто дурак. Если бы у меня водились деньжата, я просто послал бы тебя к чертям собачьим. Нищие отбирают последнее у нищих.

— Бедность преходяща, Кеннет.

— В твоем случае, может быть, это и так, а вот что касается меня, то я могу скатиться на самое дно и остаться там навсегда. Все устроено именно для того, чтобы держать меня в бедности. И я уже не в силах ее выносить. И я должен разбиться в лепешку, чтобы загрести деньжат. Работать. Шевелить мозгами.

— И как тебе это удается?

— Вот посмотри.

О’Кифи вынимает из кармана несколько измятых, грязных листков, вырванных из дешевого блокнота.

— Тебя не назовешь чистюлей, дружище.

— Да читай же!

«Вот в каком положении я нахожусь. У меня нет одежды, и два дня я ничего не ел. Мне нужны деньги, чтобы оплатить проезд во Францию, где меня ждет работа. В этой ситуации мне начхать на славное имя О’Кифи. И поэтому я явлюсь в американское консульство и попрошу, чтобы меня отправили домой, и причем постараюсь, чтобы эта история привлекла внимание «Айриш Пресс» и «Айриш Индепендент», которые, вероятно, сочтут весьма забавным, что американец, находящийся на родине своих предков без гроша в кармане, лишен какой бы то ни было помощи своих родственников. Если в конце недели я получу деньги, то незамедлительно отправлюсь во Францию, и больше вы ничего обо мне не услышите. Честно говоря, меня устраивает любой из этих вариантов, однако я должен думать о своих родственниках и о том, что скажут соседи. Думаю, что моя мать умерла бы от стыда.»

Искренне Ваш К.О’Кифи

О’Кифи вынул из кармана еще одно письмо.

— А вот ответ от преподобного Мойнихена. Это ему мать просила передать пару туфель, и я сказал таможенникам, что если мне придется заплатить за них хоть один грош пошлины, то я просто вышвырну их в море. Таможенник пропустил их без пошлины. О Господи, помоги мне быстрее забыть этого выродка.

Дэнджерфилд держит в руках листок голубой бумаги, явно вырванный из блокнота.

«Получив твое презренное письмо, самое отзратительное из когда-либо адресованных мне, я не смог заставить себя начать с приветствия, фактически, это шантаж. Трудно себе представить, что ты вырос в приличной католической семье, и к тому же являешься моим племянником. Такие люди, как ты, — позор для Америки. Однако всегда находятся развратные, испорченные до мозга костей подонки, угрожающие благонамеренным гражданам, не щадящим усилий для воспитания неблагодарных негодяев. И как только ты смеешь так нагло мне угрожать? Я не отнес это мерзкое письмо в полицию только потому, что ты сын моей сестры. Я посылаю тебе твои тридцать серебреников и не потерплю, чтобы ты еще раз напомнил мне о своем существовании. Ты пренебрег моим гостеприимством и унизил мое достоинство, что никогда прежде не случалось в моем приходе. Мне также известно о твоих попытках совратить с пути истинного одну из дочерей миссис Кейси. Я предупреждаю тебя, и если ты еще раз напомнишь мне о себе, то я сообщу твоей матушке обо всех подробностях этой дурацкой выходки.»

Преподобный Дж. Мойнихен

— Просто фантастика, Кеннет. И что же ты там учудил?

— О Господи, вспоминать не хочется. Я сказал девушке из библиотеки, что она должна избавиться от предрассудков. Она была польщена. Но, вероятно, когда я с ней распрощался, стала испытывать угрызения совести и на исповеди призналась этому старому прохвосту, что я прикоснулся к ее руке. Ничего нового, все та же история: отчаяние, безысходность, нищета. И этот выживший из ума пропойца рассуждает о достоинстве? Никогда в жизни я так не страдал от холода. В том чертовом доме было холодно, как в морге. Разве от него дождешься, чтобы он подбросил в камин чуть больше торфа? Вскоре, когда он обнаружил, что я беден как церковная мышь и рассчитываю только на его щедрость, огонь в камине вообще погас и сигареты, дотоле лежавшие повсюду в доме, исчезли, а служанка принялась стеречь кухню, как Цербер. Впрочем, печалиться уже не о чем: в это оскорбительное письмо были вложены десять фунтов. Прежде, когда я просил у него денег, он присылал мне полкроны.

— Надо отдать тебе должное, Кеннет, ты предприимчив. Если когда-нибудь возвратишься в Америку — разбогатеешь.

— Деньги мне нужны здесь. Если бы у меня завелись монеты, я остался бы здесь до последнего вздоха. Но какие жмоты! Нужно держаться подальше от сельской местности. После визита к преподобному Мойнихену я решил выяснить, могу ли я рассчитывать на гостеприимство родственников моего папочки. Свора безмозглых идиотов! Но сперва, как только я приехал, они выставили на стол все лучшее, что у них было, правда, я чувствовал себя неловко: я сидел на одном конце стола со скатертью и салфетками, а они давились жратвой на голых досках. Я справился у них, почему я не могу, как и они, есть на столе без скатерти, и они ответили, о нет, ты из Америки, и мы хотим, чтобы ты чувствовал себя как дома, по этому случаю они даже выгнали из дому свиней и кур, что не вызвало у меня возражений, но затем они поинтересовались, когда я уеду, и я, как кретин, признался, что сижу на бобах. Куры и свиньи сразу возвратились в дом, а скатерти и салфетки исчезли. Но я продержался у них до самого Рождества, пока мой дядюшка не сказал: «А теперь преклоним колена, а молитвы будем считать по четкам». И на твердом, холодном полу я бормотал молитвы и мечтал о заднице, которой мне так не хватало в Дублине. Я сорвался сразу после праздничного ужина. По крайней мере, я поужинал.

— Неплохо сказано.

Они перешли улицу. О’Кифи купил «Айриш Таймз», и они бодро зашагали по мосту: О’Кифи был в приподнятом настроении, волновался, и его волнение передалось и Дэнджерфилду. Они без умолку болтали и предавались воспоминаниям о Дублине. Выглядели они довольно странно, и стайка мальчишек закричала им вслед: «Евреи, евреи!» О’Кифи оглянулся, погрозил им пальцем, приговаривая: «Ирландцы, ирландцы!» И они, босоногие, замолчали.

— Мне нравится, что ирландцы совершенно не умеют скрывать свою неприязнь. Все, что мне нужно в этой жизни, — огонь в камине, ковер на полу и удобное кресло для чтения. И чтобы мне не приходилось ишачить ради денег или, как это делаешь ты, тереться среди богатых. Но, Боже, когда нет денег, то хочется жрать. Когда есть деньги, начинает терзать половой голод. Когда есть и то, и другое, проблемой становится здоровье и приходится волноваться из-за грыжи или чего-нибудь похуже. А когда все в ажуре, то начинает мучить страх перед смертью. Но посмотри-ка на этих, их явно мучает первая из перечисленных проблем, и они не решат ее до конца своих дней.

— А в чем же моя проблема, Кеннет?

— Да всего лишь в том, что строишь воздушные замки. Ты полагаешь, что если родился в богатой семье, то и сам будешь богатым. Но слишком многие, такие как я, борются за место под солнцем. Нужно получить ученую степень — пропуск в благополучную жизнь — и использовать противозачаточные средства. Если пойдут дети — ты человек конченый.

— В этом есть доля истины.

— Води дружбу только с детьми толстосумов из Тринити. Они похожи на тебя, как две капли воды. Меня губит акцент, но, как только мне удастся от него отделаться, дела пойдут совсем иначе и из Франции я вернусь совсем другим человеком.

Они свернули на улицу Катал Бруга и О’Кифи купил парижский выпуск «Гералд Трибюн» и «Вестерн Пипл». Он засунул газеты в рюкзак и повернулся к Дэнджерфилду:

— Попрощаемся здесь. Не люблю, когда меня провожают. Это противоречит моим принципам.

— Как хочешь, Кеннет. Спасибо за деньги.

— Не нагоняй тоску. Просто вышли их мне. Я рассчитываю на них. И не дури.

— Не буду.

— Ну, пока.

— Держись, Кеннет, и предохраняйся.

— Ничто не должно отделять меня от плоти, когда я впервые до нее доберусь. Бог в помощь!

Дэнджерфилд постоял, подкручивая обрывки проводов, заменявших ему подтяжки. В кулаке зажаты банкноты. Грешник О’Кифи проиграл ему эту схватку. Купил себе еще одну рубашку цвета хаки, чтобы не терять связи с армией.

Кеннет О’Кифи повернулся и растворился в слепящих лучах утреннего солнца. Штанины без отворотов облепили ноги, о которых Констанция Келли говорила, что они такие гладенькие. Квадратная кепка предназначена для отпугивания нищих, его единственный глаз пытается обнаружить дорожные знаки, указывающие всему живому путь в Чистилище жизни — устланное толстыми коврами лоно богатых бездельников.