С носом
Шрифт:
Уже давно пора было что-то сказать, и, похоже, на этот раз особых сложностей с порождением речи у меня не возникло, слова ползли изо рта липкой, тягучей лентой карамели, сын играл с такой лентой в детстве, я бы ни за что не позволила, но его отец тайком приносил эту сладкую дрянь, невыносимо было смотреть на кривлянье ребенка; не знаю, как он это делал, но ему всегда удавалась запихнуть в себя невообразимое количество этой отравы, которую он потом театрально вытаскивал изо рта или из носа целыми километрами, как иногда казалось. Так вот, словесный поток вдруг зажурчал, этакое смахивающее на плач бормотание, в котором плачевная составляющая, я очень надеялась, осталась незамеченной, хотя, конечно, вряд ли, потому что именно на плач это больше всего и походило, на плач, на причитания,
Но я довольно быстро куда-то выпала из этого словесного варева: рот продолжал говорить, но мысли стали крутиться вокруг совсем другого, и, несмотря на всю эту дружескую трескотню, вызванную соседским приглашением, в голове бился панический страх, что у них, у Ялканенов, тоже наверняка есть дома эта проклятая газета, надо заполучить ее любой ценой, нельзя же пугать их, Ялканенов, глупой заметкой, ведь они такие хорошие люди, очень хорошие, очень.
И тогда я решила, по крайней мере со своей стороны, закончить все эти приветливые словесные поглаживания и, вздохнув, сказала: хорошие мои, конечно же я приду, приду обязательно, тем более у меня есть к вам дело, надо отдать одну бумагу, пойдемте скорее, я покажу эту бумагу, вон и ребенку уже совсем невмоготу. И я стала торопливо протискиваться на лестничную площадку. И разумеется, они тут же пошли за мной и стали суетиться у дверей, еще бы, раз странная тетка так торопится; и уж не знаю, моя ли настырность заставила нервничать Ялканена-отца, но ключи не один раз упали на пол, прежде чем он смог наконец-то открыть дверь. В тот момент, когда она открылась, я прошептала Ирье: «Увидимся» и уже совсем в другом душевном состоянии юркнула в прихожую Ялканенов вслед за хозяевами. Я думала о газете, я должна была заполучить ее, и надо же такому случиться, она валялась прямо у дверей, на коврике, премьер-министр одним глазом выглядывал из-под пятки белых спортивных тапочек Мари.
Так как необходимость идти дальше и беспокоить людей понапрасну отпала, надо было срочно придумать повод задержаться именно в этой части квартиры. Я принялась торопливо бормотать что-то невнятное про бумагу, и — конечно, по чистой случайности, ну или наполовину по чистой случайности — в тот же миг моя сумка упала на пол, а вслед за ней упала и я, на колени, и стала вытаскивать из сумки ежедневник, бумажник, пакетик с салмиачными леденцами, бумажные носовые платки, мятые распечатки и всю остальную пущенную в ход для отвода глаз требуху, не имеющую абсолютно никакого отношения к делу.
Одновременно я пробормотала: идите скорее домой, милые люди, то есть проходите вперед, ребенок ведь уже явно измучился, не обращайте на меня внимания, я просто сейчас найду эту бумагу и оставлю здесь, вот здесь, например, ничего в ней особенного нет, и куда я только могла ее деть. И хотя я прекрасно понимала, что с каждым мгновением проваливаюсь все глубже и глубже в ужасную пропасть, все складывалось вовсе не плохо, они уже прошли в комнату, вся семья Ялканенов, осторожными шажками, оно и понятно, так обычно бывает, когда незнакомый человек начинает командовать в вашем же доме, и, на секунду оставшись одна в прихожей, я успела быстро сунуть рожу премьер-министра, а вместе с ней и ужасную новость, на самое дно сумки.
Готово. Я подняла глаза и увидела свое отражение в массивной стеклянной узкогорлой посудине, которая стояла там же в прихожей, забитая зонтиками, палками для ходьбы и всякой другой коридорной всячиной. Она была там, в этой посудине, — раскорячившаяся на полу в чужой прихожей, испуганная женщина средних лет, с вылезшими из орбит глазами, и если о ней что-то и можно было сказать, то это могло быть все, что угодно, кроме того, что она была преисполнена
решимости к каким-либо действиям.Но прежде чем выбраться на лестничную площадку, а оттуда на улицу и в машину, я достала из сумки жалкую бумажку, встала, треща колготками, проковыляла на кухню, протянула листок одиноко стоящей там в верхней одежде и все еще ошарашенной Мари, вытащила еще одну улыбку из странного запасника последних признаков жизни, сказала: увидимся на празднике, и попятилась обратно в прихожую.
Уже у порога протрубила «до свидания», выскочила на лестничную площадку, засеменила вниз по лестнице лишь с одной мыслью в голове, с ужасной мыслью о бумаге, которую пришлось оставить Ялканенам, — крупными буквами на ней было напечатано три вопроса, три глупых, нелепых, по всем статьям идиотских вопроса о стиральном порошке, бумажных полотенцах и, подумать только, Господи Боже мой, орешках.
Проскочив мимо сирийца, радостно размахивавшего в воздухе проводом для подзарядки, я добралась до машины, и только тут поняла, что снова совершила нечто категорически недопустимое.
Что вы думаете об орешках?
Кто может ответить на подобный вопрос? Кто о них вообще думает?
Домой доехала без аварий и вообще без инцидентов, припарковала машину, забралась на свой этаж и первым делом искромсала ножницами все эти проклятые газеты. Глупо, конечно, дурацкая затея, но что же делать, когда из всех оконных стекол, зеркал и даже крышек кастрюль на тебя смотрят глаза лжеисследовательницы. Глаза мошенницы.
На улице что-то шумело — ветер, дождь, не знаю. Есть я не могла, заставила себя лечь. Живот и жизнь шли кувырком.
На следующий день меня охватила тревога. Я беспокоилась и о Йокипалтио с Ялканенами, и о себе, а еще о сыне, он ведь обещал позвонить, когда грозился, что уедет, и вот не позвонил, но может, и звонил, в общем, поводов для тревоги было выше крыши. Я стала звонить ему сама, сыну, и, пока звонила, случились две непонятные вещи: вначале телефон сказал, что абонент временно недоступен, а сразу вслед за этим, когда я попробовала еще раз набрать номер, тот же голос сообщил, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Когда я сделала третью попытку, в трубке раздались короткие нервные гудки, от которых на душе стало не намного легче, чем от двух предыдущих сообщений.
Какое-то время я просто стояла, дрожа и всматриваясь в похожие на сироп дневные сумерки раннего декабря, в которых плавали сиротливые капельки снега, затем начала переставлять кастрюли с места на место и заправлять кофе в кофеварку; невозможно было просто стоять. А потом озлобленно громыхнула створка почтового ящика, и на пол что-то упало, я тотчас кинулась в прихожую и на коленях стала разбирать разлетевшиеся по полу рекламные газеты, в которых, как ни странно, не было ни слова о Кераве, хотя с чего бы ему там взяться, когда это были хельсинкские газеты.
Так он и прошел, целый день, в отчаянии, сидении, вздрагивании и бесцельном кружении по комнате. Время от времени звонил телефон, в ожидании вестей от сына я отвечала на все звонки, но именно сына так и не услышала, вначале ошиблись номером, потом мне пытались всучить журнал «Лошадники», затем с издевкой в голосе расспрашивали о моих потребительских пристрастиях; и, наконец, позвонил управдом, у него был вкрадчивый голос и абсолютно нелепый повод, он спросил, не теряла ли я ключей, и когда я, решительно отрицая этот факт, прокралась к окну и выглянула из-за занавески, он стоял там в своем идиотском графском облачении, держал телефон около уха и таращился прямо на мое окно.
«Прохвост, — подумала я. — Какой прохвост». А потом случилось нечто удивительное: внезапно напавшее на меня раздражение заставило на несколько секунд забыть обо всех тяжелых ползучих мыслях, и этот небольшой перерыв так благотворно сказался на организме, что я наконец поняла, что невероятно голодна. Достала из морозилки замороженный капустный суп и стала его разогревать. Там, в морозилке, чего только не было, но почему-то вдруг ужасно захотелось именно супа, настоящего, трижды подогретого, а потом замороженного, бедняцкого, такой фронтовой похлебки.