Сантехник. Твоё моё колено
Шрифт:
— Да, Сева. Отверг! Но жулики не отстали. Мне описали жертву очень подробно. Целый психологический профиль составили. Женщина, дескать, красивая, но совершенно испорченная. Кромсает мужские сердца, разбрасывает ошметки налево, направо, на юг, на запад — куда вздумается. И если ее немножко проучить, станет хорошо всем. Даже ей. Мужская солидарность и все такое.
— А зачем… хм-хм… Психологу и писателю нужно было разводить меня с мужем? — голос у Кати вдруг осип.
— Формально — из-за дома. Она не хотела бросать своего гражданского, у которого долги. А если разлучить, она точно съедет. Просто так ее выгнать писатель
— И ты согласился…
— Я им поверил. Сначала. К тому же интересно стало… Хотелось увидеть эту Саломею. И деньги приличные. В общем, сделал вид, что в деле. Пришел — а тут ты. И стало ясно, что они все врут! Ты милая, чистая, честная! Конечно, нужно было сразу рассказать, разоблачить. Но я боялся потерять тебя и молчал. И за эту трусость я себя не прощу никогда.
Вдруг Некрасов бросился вперед, встал перед Катей на колено. В речи его соединились надежда и отчаяние. Голос дрожал. Все положенное жанром умирающему Казанове он играл отлично.
— Катя! Я люблю тебя! Если ты оттолкнешь меня — я умру! Прости мне все. Я знаю, мне нет прощения, но ты, мой ангел, только ты можешь найти силы. Я сделал тысячи ошибок, и ты вправе ненавидеть меня… Но, прежде чем прогнать — знай, того Алеши больше нет! Благодаря тебе я изменился! Будь моей! И клянусь, что сделаю все, лишь бы ты была счастлива!
Тут Алеша схватил ее за руку и склонил голову. Катя не отняла руки. Она не изменила ни позы, ни выражения лица, но изменилась вся. Она смотрела на меня. Без злости, без раздражения, очень спокойно. Будто заледенела.
Я отвел взгляд, стал смотреть в окно. Буркнул:
— А ты фрукт, Некрасов. Прибить бы тебя, идиота. Раньше надо было. У тебя есть три минуты, чтобы смыться. Потом я сделаю из тебя чучело и поставлю в огороде. Обо мне напишут в газетах, но надолго не посадят.
Катя высвободилась, встала, пошла к себе. Некрасов двинулся за ней — она остановила его коротким взмахом. Он крикнул вслед:
— Я тебя дождусь! Помни, я люблю тебя! Помни об этом!
Он кричал, пока наверху не хлопнула дверь спальни. Только тогда повернулся ко мне. Посмотрел как победитель. Сказал:
— Вот так-то!
И ушел.
Лизон
Раппопорт пьет с научной щепетильностью. Аккуратно поддерживает организм в трансовом состоянии. Квасит всего пару дней, но воняет уже, как многоопытный алкаш. Не зная заранее, в какой он фазе запоя, я привез полный ремкомплект: шкалик, сало, черный хлеб и капустный рассол в специальной бутылке. Напрасно. У Кеши все свое. Он будто знал, что Лиза, сбежит и заранее приготовился. Стальной мужик.
Сначала мы выпили. Поговорили о выборах президента, о войне в Африке и что осень в этом году будет ранняя, судя по скворцам.
Потом он на мне повис и плакал. Обслюнявил свитер. Потом обозвал кретином, сказал, что все равно он прав. Лучше так, чем мучиться. Я согласился:
— Это точно! Если б ты сейчас мучился, было бы ужасно. А так, смотри-ка, веселый, бодрый. Настроение прекрасное. Немножко пьяный и сопливый, но ничего. Главное, что мучений нет.
Вообще.Кеша ответил матерно. В том смысле, что еще посмотрим, как я запрыгаю. Осталось-то всего ничего. По его прогнозам, неделя.
— Кончилась твоя неделя, — сказал я, — сволочь Некрасов все рассказал.
— Что рассказал?
— Все. Историю мира. С потопа до наших дней. Теперь Катя знает, что я пассивный негодяй, а ты, кстати, активный. Ум, честь и совесть латышских негодяев.
Унявшийся было Раппопорт снова разрыдался. Взял мое лицо в ладони, стал кричать, брызжа перегаром в глаза:
— Не отпускай ее! Слышишь! Не верь мне! Набей мне морду! Их надо держать! Сдохни, но останови! Лучше сдохни от того, что она рядом, чем от того, что ее нет! Привяжи, пообещай убивать по одному заложнику, пока она тебя не полюбит!
— А заложников где взять?
— Не знаю. Захвати трамвай старушек. Или купи на базаре котят. Полное ведро. Из котят выйдут прекрасные заложники. Если на них не поведется, то и не знаю.
— Я не смогу выполнить угрозу. Котятки такие…
— Надо, Сева. Ради любви.
— И тогда она полюбит?
Раппопорт сел, свесил руки.
— Нет.
Мерзкий, мерзкий, мерзкий я
Вернулся поздно, пьяным. Был готов бегать по пустому дому, выть. Однако ж соседка моя не съехала. Зачем-то полез с ней разговаривать.
— Ты еще здесь?
— Буду очень тебе признательна, если ты меня не заметишь.
— А знаешь, Катя. Я думаю, тебя подослало издательство.
— Чего?
— Они тебе заплатили, чтобы меня соблазнить.
— Ты больной?
— Ну, они же дали мне большой аванс, дом арендовали. И тебя наняли. От тебя-то я никуда не сбегу. Если ты разобьешь мне сердце. И конечно, у тебя получилсь. Еще бы. Весь арсенал. Глазища, йога по утрам. Палочки эти шаманские…
— Что ты несешь?
— А что? А зачем ты говорила про Новый год? И про осень, где я убираю листья? И что у нас газонокосилка… Посмотри на себя! А теперь на меня! Откуда! Откуда у нас может быть общая газонокосилка?
Она заговорила очень спокойно, даже мягко.
— Я не уехала потому, что нет билетов. На сегодня. Мой самолет завтра. Я могла переночевать в гостинице, но не хочу. Я здесь многое пережила, не очень просто вот так пропасть. С тобой мы больше никогда не увидимся, и мне все равно, что ты там придумал. А если и увидимся, — не заговорим. Так что, прощай. И, кстати, ты мерзавец. Твоя мечта исполнена, поздравляю.
И пошла наверх.
И пусть идет, подумал я. Конечно, ерунда. Никто ее ко мне не подсылал. Но было бы здорово. И потом, мне стало казаться — никуда она не уедет.
Все не так
Я не спал. Вставал, ходил, пробовал писать — в голове была одна мысль, одна картинка: она стоит ко мне спиной на кухне в замечательных своих шортах. Нарезает травы. Коза вегетарианская. И говорит, не оборачиваясь:
— Севастьян, у меня от ваших взглядов ожоги будут на обратной стороне колена. Вы не знаете, кстати, для этого места есть отдельное название?..
В девять утра прикатило такси. Я слышал, как грохотал по ступеням ее чемодан. Вышел помочь — она разрешила донести до багажника. Показалось, уже не сердится. Потянулся, чтобы обнять — выскользнула. Сказала: