Сборник стихов

Сергей Гандлевский. Три стихотворения

«Вот римлянка в свои осьмнадцать лет…»

Вот римлянка в свои осьмнадцать лет паркует мотороллер, шлем снимает и отрясает кудри. Полнолунье. Местами Тибр серебряный, но пробы не видно из-за быстрого теченья. Я был здесь трижды. Хочется ещё. Хорошего, однако, понемногу. Пора «бай-бай» в прямом и переносном, или напротив: время пробудиться. Piazza de' Massimi здесь шлялись с Петей (смех, а не «пьяцца» — чёрный ход с Навоны), и мне пришло на ум тогда, что Гоголь берёзу вспомнил, глядя на колонны, а не наоборот. Так и запишем. Вот старичьё в носках и сандалетах (точь в точь как северные старики) бормочет в лад фонтану. А римлянка мотоциклетный шлем несёт за ремешок, будто бадейку с водой, скорее мёртвой, чем живой. И варвар пришлый, ушлый скиф заезжий так присмирел на склоне праздной жизни, что прошептать готов чувихе вслед «Хранят тебя все боги Куна…»

Подражание

«Into my heart an air that kills…»

A. E. Housman

Двор пуст и на расправу скор и режет без ножа. Чьё там окно глядит в упор с седьмого этажа? Как чье окно? — Твоё окно, ты обретался здесь и в эту дверь давным-давно входил, да вышел весь.

«Когда я был молод, заносчив, смешлив…»

Когда я был молод, заносчив, смешлив, раз, в забвенье приличий, я не пошёл ни на сходку повес с битьём зеркал, ни к Лаисе на шелест её шелков. А с утра подался на Рижский вокзал, взял билет, а скорее всего, не брал, и примерно за час доехал до… — вот название станции я забыл. В жизни я много чего забыл, но помню тот яркий осенний день — озноб тополей на сентябрьском ветру, синее небо и т. п. В сельпо у перрона я купил чекушку и на сдачу батон, спросил, как короче пройти к реке — и мне указали кратчайший путь. В ивах петляла Истра-река, переливалась из света в тень. И повторялись в реке берега, как повторяются по сей день. Хотя миновало сорок лет — целая вечность коту под хвост, — а река всё мешает тень и свет; но и наш пострел оказался не прост. Я пил без закуски, но не косел, а отрезвлялся с каждым глотком. И я встал с земли не таким, как сел, юным зазнайкой-весельчаком. Выходит, вода пустячной реки, сорок лет как утекшая прочь стремглав, по-прежнему держит меня на плаву, даже когда я кругом неправ. Шли и шли облака среди тишины, и сказал я себе, поливая траву: «Значит, так» — и заправил рубашку в штаны — так с тех пор и живу.

Сергей Круглов колокольчик цимцум

«В кафельной вселенной, уютной, как печь-голландка…»

В кафельной вселенной, уютной, как печь-голландка, Прохладной, как бёдра русалки, вынырнувшей из пруда, Как ночь Рождества, морозной и жаркой, Серебряной, как в осенних чашах вода, — Небеса как шкатулка медным ключиком открываются, И в заветный день сентября С изразцового неба в ладони твои опускаются Звёзды, ангелы, рыбки, сердечки из янтаря. А если в кафельном сказочном мире мышь заведётся, И серою тишью будет пугать тебя, и грызть, и шуршать, И в горлышке серой ангинной тоской заскребётся, И ход изразцовых светил дерзнёт нарушать, — Мы отворим вышину — пусть ветер в шторах гуляет! — И там, в вышине, Перистые коты Господни, её облака поймают, Белые и лазурные на эмалевой белизне. И пискнет мышь на зубах сторожей, и паутинкой алой По небу закружит ветер её в серебряный лёт, — И вот уж она дождинкой-кровинкой стала, И пусть себе в нашем саду поздней ягодой в куст упадёт.

ЗИМА ОХОТНИКА ЗА УЛИТКАМИ

Созвездия декабря вмёрзли в угольный свод, и в ходиках оцепенел ход, И охотник в берлоге спит до весны, — но и во сне ведёт Пальцем по карте-трёхвёрстке, истрёпанной по краям, Спит, но следит вслепую заснеженный ход нор, тоннелей и скрытых ям, По атласному белому этому, белому скользит, по лёгкой конвульсии льда Чует добычу на два её хода вперёд, спускаясь пальцем по карте ловитвы туда, В весну — или не он ведёт, или это его ведут (Добыча следит охотника, силки траппера ждут) Туда, где свет, где снега в помине нет, где вместо полей — моря (Спящий вздыхает во сне, переворачивается на ту сторону декабря) И можно ходить по воде, и в солнечную нырять глубину, Идти ко дну, И там на дне процеживать сетью янтарную взвесь И по шелестящему ааххххх уловить: вот они! есть!! — Драгоценная дичь: улитки, сворачивающиеся в глубине, Кипящие в пряном густом трепетнобагровом вине.

«Замок цепенеет, снег и снег за окном…»

Замок цепенеет, снег и снег за окном. Принцесса палец укалывает веретеном — И засыпает намертво (тень струится, оседает на чёрном дне), И видит принца во сне, Который как раз просыпается, резко всплыв с чёрного дна, Сердце бухает, весь в поту, не в силах припомнить сна, В котором — которая — кто — нет, никак! — Дневной торжествующий свет плотнее, непроглядней, чем мрак, И не вернуться, и с той, что не вспомнить, но и вовек не забыть, И хоть всего себя исколи, не уснуть, — никогда не быть: Крепко заперты меж двумя спальнями на железный засов Двери шести незыблемых часовых поясов.

«То ли в колыбельную впиши…»

то ли в колыбельную впиши то ли в сказку за упокой то ли расскажи мне, расскажи то ли спой то ли седина в бороде то ли ева возвращается в ребро то ли от кругов на воде как от обморока гулко, пестро да действительно: из праха и в прах то ли глина красная в глазах то ли Ты отныне и вовек то ли близок, то ли далёк, — то ли просто триедин человек: трижды смертен каждый из трёх.

«Летит олень рогов его корона…»

летит олень рогов его корона царапнула луны провисшее лицо копыто сломано погоня неуклонна его берут в кольцо сожрут и станешь ими. дышит тяжко и круп в крови лети стелись спасайся глупый бяшка кто говорит что на любви не страшно тот ничего не знает о любви

ЭЛЬЗА, МИЛАЯ ЭЛЬЗА

Алмазы росы голубые На райских горят алтарях, И руки твои золотые, И сердце твоё в волдырях, — Сплетенья судьбы и извивы! Ты заново выткала их — И брачный хитон из крапивы, И вечность, одну на двоих.

ВЕСЕННИЙ ДОЖДЬ

небо никнет к изголовью тверди острие кто кормящее любовью кто кормимое заливает слух и зренье задыхает вздох сорванный ковчег сирени завертел поток это пасха это наше умер и воскрес перламутровые чаши молоко небес

СНАРУЖИ ЭДЕМА

хава

и грудь и бёдра мукой сведены во всём не ты я стала только мною и друг от друга мы отделены непроходимой кожаной стеною

адам

живот земли влагалище воды сосцы травы — и сладостней и ближе я царь огня я с воздухом на ты! что там вращается скрежещет с высоты я никакого ангела не вижу

«В Старом городе у слепого араба…»

В Старом городе у слепого араба Куплю, под палящим солнцем Четыре часа проторговавшись, Серебряную фигурку — льва, левиафана, Царя Давида, играющего на арфе, Чернёное маленькое сердечко, Колечко с таинственной вязью, Колокольчик цимцум, недреманое Око, Куколку-плакальщицу, что звенит-звенит, перестать не может, — Маленькую куплю тебе безделушку, Привезу, войду, руки за спину пряча, Весело спрошу: «Угадай, в которой?» — Угадаешь, родная моя, да не ответишь, Десять лет как нет тебя рядом, Но это в общем неважно, Лишь бы ты была довольна и здорова, Лишь бы радовалась серебряному подарку, Лишь бы там, где ты сейчас, меня не забыла, Лишь бы — была, лишь бы Простила мне моё воскресенье.