Сборник стихов

Игорь Шкляревский

ВОСПОМИНАНИЕ О СЛАВГОРОДСКОЙ ПЫЛИ

Это пыль на обочине или поэзия пыли или полустихи, полупроза на бутылках портвейна молдавского красного. Тихий Славгород в жарком июле иногда проезжает по улице автомобиль и за ним подымается облако пыли, залетая в окно бухгалтерии УЖКХ. Все ушли на обед и окно не закрыли. А оттуда по радио плачут виолончели. Голос диктора: — Каприччиозо Сен-Санса. И взмывает душа, вспоминая качели. На обочине белой дороги долго ждём грузовик и курлычет под камнем родник. Удлиняются тени, уходит жара. С огурцом в кобуре участковый высматривает завхоза, объезжая плакучие ивы над Сожем. От него не уйдёшь… Пыль показывает следы. Их приятель лесник истерзался вопросом: почему нам всё время видна одна сторона Луны? Неужели Луна не вращается? Плачет после второго стакана, под задумчивым взглядом завхоза. Между тем раскалённое солнце зашло за леса и на Славгород с неба спустилась прохлада. — Посоли огурец и не плачь. — Наливать ему больше не надо. Тихо реют под звёздами их голоса.

Владимир Гандельсман. Техника расставанья

БЛОКАДНАЯ БАЛЛАДА

Жили мы на Шкапина, трое в комнате, улица вела к вокзалу, вокзал к стране, улица промышленная в саже-копоти, мать, мы с братом, отец на войне. В память невеликую мою, утлую врезалось: воронка, мы с соседом моим смотрим, как откачивают воду мутную, воду мутную, вдвоём стоим. После — голод, крошки хлеба не выклянчишь — трупы сплошь — на тротуаре, на мостовой, я боюсь покойников, но сердце выключишь — и живёшь как мёртвый, но живой. Штабелями складывали их в загоне у вокзала нашего, помню, что когда одного несли — в нём булькала, как в бидоне, переливалась внутри вода. Что ужаснее мора многолюдного, от ранений лучше погибнуть пулевых, но в сраженье, а не от голода лютого от нехватки плодов полевых. Жили мы на Шкапина, двое в комнате, мать пристроила брата к добрым людям, след затерялся надолго в военном грохоте, а нашёлся через тридцать лет. Животину выпятивши рахитную, помню, как девчонка плачет, щёки дрожат, что отец лежит, лежит да под ракитою, а над ним что вороны кружат. Многого не помню, мал я был годами, к третьему лету войны начал доходить, тетка Люда съесть меня предлагала маме, людоедка, что и говорить. Плач недавно я читал Иеремии, и когда на это наткнулся, весь притих: руки мягкосердых женщин детей варили, чтобы стали пищею для них. Словом Господа всё земное сдобрено, тех, мол, и наказываю, кого люблю. Значит, нас любил Господь как-то особенно, Да. Особенно. Вот и терплю.

С ЛИДОЙ

Много мелких дел. С пузырьками идёшь ко дну. Как проходит жизнь, Лида! — в сердцах вздохну. Что ни шкафчик, откроешь — сыпется требуха на голову, избыток вещей, местная вднх. Помнишь колхозницу и рабочего? — её нога и его открывали коммунистические бега. Много мелких забегов. В бухгалтерию, в магазин. Мы оказались хромы, Лида. Где деньги, Зин? Высоцкий умер тридцать один год назад. Помнишь рваный, магнитофонный его надсад? Наши дети в слезах ходили тогда в детсад, и пока стояла ночь на дворе, спасал керосин. А теперь другая заправка, круговращенье цифр, шланг уткнулся в бак, подбирает к «лексусу» шифр. Не такой был лакмус у нас, другая была среда, мы читали роман о Мастере и Маргарите тогда. Он о страхе, о трусости, об умывании рук, потому и любовь там — слащавый недуг. Автор, думаю, замышлял иначе, да ведь и нам соответствовать замыслу не удалось, мадам. Много мелких дел, неотложных, скорых, и тот, кто звонит «ноль один», набирает не телефон, а счёт, как сказал бы Бродский. Он тоже тогда был чтим. Что сказать мне о нём? Я восхищаюсь им. Я скажу тебе, Лида, — ты только слезу утри, неудобно всё же, — что он и ещё два-три украшали пейзаж, пока не украсили навсегда. Как-никак мы выстояли в грехе. А без них беда. Я заначил шкалик, он там — да не плачь ты, ну! — где стоят китайцы На Лей и Вы Пей, пойдём ко дну.

ПИСЬМА БРАТУ

1.

Брат, мой подвиг (в кавычках) ратный кончился до гудка, раньше я выпивал изрядно, а теперь ни глотка. Раньше мог я сыграть собачий вальс, когда подопью, и запеть, а теперь иначе — онемел, не пою. Брат, с тех пор, как не стало сына, мы с женой ни гу-гу. Раньше я подходил к «пьянино», а теперь не могу. Скверно то, что я в этом «раньше» свет забыл погасить… Нынче в доме у нас тишайше, приезжай погостить.

2. Под пихтой

Одиночество, брат, такое — иногда гуляю по магазину, пёстрый он, продуктовый, иногда с тоскою торможу, забывшись, — то рот разину, то висит подковой. У меня отчаяние — внутри я непрестанно плачу слезами, а вовне стараюсь быть как прибранная витрина. Но рука на ветру уже не удержит знамя, это старость. А недавно я к дому мчался, точно пущенный из мортиры, не успел, правда, малость, обмочился, ах, как пигалица из соседней квартиры в кулачок смеялась! Я сдаю позиции, вероятно, а кому — неизвестно, их-то вряд ли кто атакует, кончен ратный подвиг, брат, затихает под вечер пихта, пихта тоже тоскует. Мне хотелось означить пребывание здесь, но кротки были силы и сникли рано, скажут: значит, отродясь никогда и не было в околотке никакого Ивана.

ПОСЛЕ КЛАДБИЩА

Читаю, слышишь, по пути: «Вчерашняя Раиса Львовна» и «Вчерашний Григорий Маркович». Пустяшная ирония, а так — покой всегдашний. Прошёл к родным могилам и прибрал их. Немного белых положил, немного алых. Пластмассовые два стаканчика достал, кусочек хлеба, ты замечала, что на кладбище, всегда синее небо, чем в городе? потом налил грамм по сто себе и фотографии с погоста. «Сын, — я сказал, — напрасно ты, неправильно всё это, рано, и потому теперь мы разняты, незаживающая рана…» Потом пешком от Невской заставы шёл, а ветер нынче резкий. Слова сказал без осуждения, но, кажется, чуть с укоризной. Смерть превращает день рождения в трагедию, она зовётся жизнью. Как ты считаешь, Лида? Спишь? Сегодня мне костью в горле промышление Господне.

ПРИЁМНЫЙ ДЕНЬ

Жена поднимается в пять, ещё за окном темно. У нас так рано вставать издавна заведено. Я поднимаюсь в шесть, тоже не поздний час. Выпал снег? Так и есть. Я зажигаю газ. Вижу: полуодетая у окна полуспит, и я полусплю, а потом она гладит юбку свою. Не разминёшься вдруг, тесно. Хоть мы года вместе, но стесняемся друг друга-то иногда. Раньше раздетых тел мы не стыдились с ней, видно, ангел слетел, который скромней. Ангел не любит спешить. Нам этот день с женой надо усыновить, чтобы он стал родной.

ОДА ОСЕНИ

Когда всей раковиною ушной прильну, в саду осеннем стоя, к живому, чувствую душой с землёй всецело феодальное родство я. Тогда я завожу интимны всепрославляющие гимны. Бывает, что безмерно засмотрюсь, заслушаюсь и мигом пылко с жестоким миром замирюсь, — я, высших милостей усердная копилка! Чу! Тонкую тропинку, верно, перебежала горна серна. Уж затевает шахматы листва, на тихий пруд слетая мелкий, секунда в воздухе, чиста, висит, как на флажке, необоримой стрелкой. То осень, осень златовласа ждёт окончательного часа. Мы станем с ней ушедших поминать. Ни золотых монет, ни меди своей мне не на что менять. Пусть боголюбые мне жизнь сулят по смерти, каким бы ни было жилище, такой не будет духу пищи. Не будет. Я всегда хочу домой, — единственный бесценный дар мой. Фрагмент ограды — струнный строй — в развилке дерева мелькнёт горящей арфой. Погаснет? Я и сам немею, но быть нерадостну не смею.

БАЛЛАДА О ЛЮБВИ

Закончив дело, мы распались на две не слишком грецкие, но слишком скорлупы, народ не побеждает в этой битве, а мы с подругой были из толпы, особенно она, спросив: «А где же твой благодарный поцелуй?», «Чем дальше в лес, — подумал я, — тем реже встречайся с этой дамой, не балуй». Не слишком грецкие, но слишком скорлупы. А как-то говорит: «Сфотографируй», — взглянула розово и, как модель, легла, туманясь, на тахту большой фигурой, при этом обнажившись догола. И тут я понял, с кем имею дело. Тридцатилетие тому назад я трогал трепетное тело (возможно, что её) в одном дому. Мне было пятьдесят, ей сорок восемь, когда мы начали навёрстывать свои упущенные трепетанья вёсен под знаком розы в золотом аи. Что до меня, то я любил впервые, но через года полтора мы из прямых зеркал вошли в кривые, и поплыла любовь в два топора. Я ей сказал: «Ты больше не оазис. Ты, извини, для нужд любви резервуар». Когда клиентов не было и кризис случался, я платил ей гонорар. Потом она разваливаться стала, сначала отвалился нос, за ним два уха, брови, губки алы… — всё медленно летело под откос. Вчера, листая школьные альбомы, — в овалах лица молчаливой чистоты! — увидел, как из лёгкой полудрёмы приблизились небесные черты. Потом пошёл на кладбище (тут рядом, наш петербург не так велик), где в спину был окликнут тихим взглядом. Я сделал вид, что я другой старик. В овалах лица молчаливой чистоты.

ТЕХНИКА РАССТАВАНЬЯ

1. Надо отладить технику расставанья, тянущегося от живота до горла, где глухонемая птица повествованья машет крыльями голо. И когда слетает внезапная птица эта на кормушку сердца, минуя мозг твой, выставляй знак запрета, отгоняя глухонемую в её край заморский. 2. Расставанье — окна любви и сетованья. Приглуши песню жалости об одиноком, чтобы поезд дальнего следования стал сплошной полосой без окон, чтобы просто существовал как данность, не обнаруживая смысла, не жаля. Стой на полосе отчуждения, отчуждаясь, пока не скрылись из вида его детали. Пусть выгорают цвета дорогой палитры и замолкают всё бережней и безбрежней шатуны, рычаги, фонари, цилиндры, дымовые трубы и золотниковые стержни. 3. Когда собирается вроде тучи тяжёлая мысль, угрожая припадком падучей, и гиблого ждёт урожая, когда шевеление её близко, и тени выходят из ниши, и ласточки низко хлопочут, ныряя под крыши, я строю привычную оборону из кавалерии лёгких залётных (лишь трону — взовьются), от горя далёких, я быстро по дому иду со спичкой, и вот уже свечи пылают, и страх мой привычка лечебной пыльцой опыляет.

Олег Дозморов. Казнь звуколюба

«Стул из „Икеи“ собирая…»

Стул из «Икеи» собирая, спроси, откуда древесина? Неужто правда из Китая? В стеклопакетах вечер синий. На этикетке Made in China, а пахнет нашей русской ёлкой, волнующе необычайно, растущей далеко за Волгой. Нет, мы ребята не такие, чтобы вот так, с пол-оборота. Какая к чёрту ностальгия, когда тут три часа полёта. Собрал в итоге эту мебель за пять минут, поставил в угол. За окнами чужое небо чернело, как кузбасский уголь, и говорило чистым ямбом, и оторачивало рифмой, и глухо доносилось: «Ямбург» из тьмы ночной необоримой.