Сборник стихов

Кублановский Юрий. Поздние стансы

«Много рябины, солоду…»

Много рябины, солоду, ив — на обрывах Леты. Делавший в книгах смолоду, как дурачок, пометы, запер я ближе к холоду рамы на шпингалеты. Это не то что средние годы мои прошли, это, считай, последние годы меня нашли. Днём всё пытались в целое тучи сложиться, но чаще клубилось белое, тёмным подпалено, и колтуны несжатые ветер трепал хлебов, вызвавшись в провожатые… Я же заместо снов в ночь раскалённо-тусклую вижу, как смотрит на нашу пучину русскую с трупным пятном луна.

РИМСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ

Памяти Е. Ш.

Реки имеют свою природу, не ясную до конца. Много втянула в себя народу их тёмная зеленца. Брусчатка набережной, карниз над рустом щербат везде. И слышится шевеленье крыс в береговой тресте. Одни подгнившие невода ракит шелестят вдогон тому, кто встарь приходил сюда и вглядывался в планктон. Спроси у месяца, у звезды: зачем они заодно с пучинным током ночной воды… И мнится, не под Ливорно, но здесь Шелли, блузы не сняв, погиб, что с вольного взять певца? Он думал форсировать брассом Тибр, и Тибр не пустил пловца.

ИВАН ДА МАРЬЯ

Иван-да-марья да львиный зев мироточили окрест когда-то давно в полуденный разогрев. Ищи-свищи теперь виноватых в засилье нынешнего репья. И полисад с сиротой рябиной необитаемого жилья нам отвечает тоской звериной. Давно заволжское вороньё угомонилось уж в кронах сосен. А годы, годы берут своё с заплечным грузом, чей вес несносен — из-за коробочки порошка зубного явно не с рынков новых, ветровки, занятой у дружка на время северных дней суровых. Была ведь молодость без угла, узкоколейкой тряслись в вагонце, и ты в испуге, что ночь прошла, кивнула на киселёк в оконце, где отразилось твое лицо поверх бегущего перелеска ………………………. У других отторжение, вспомнят — вздрагивают, ничего её не любя. А меня Россия затягивает, втягивает в себя.

ВОЙНА И МИР

Снова старик Солярис в дальнем углу вселенной воспроизводит что-то: усадебные ворота, боярышник и физалис, жизни клочок смиренной… Муаровой промельк юбки упрямицы, верной трону, и никакой уступки заезжему фанфарону, вернее сказать, поэту. Уснувший на сеновале, он сделался схож к рассвету с охотником на привале. Некогда там, далече, и бытовалось проще, и помиралось легче, как светотени в роще, откуда в окошко пташка влетела и растрепала сальный темляк на шашке покойного генерала. 13 сентября 2011

ПАМЯТИ ФЕТА

Казалось, в ногу с практичным временем иди, забыв про любовь и жалость. Но над лысевшим с годами теменем пространство звёздное разрасталось. Как быть тут с музыкою взыскующей в одной луной освещённом зальце, где весь раскрыт, будто топь, бликующий рояль — при беглости в каждом пальце… Нет, мир не воля и представление, что на него положили глаз мы, а на амбарном клочке творение про ночь и слёзные в горле спазмы. Под спудом в крипте села Клеймёнова, где сыровато и мало света, каким-то чудом до лета оного не потревожены мощи Фета. Октябрь 2011

«Вдруг шепоток недолгий…»

С. Кистенёвой

Вдруг шепоток недолгий: — Копи царя Бориса, Красная слобода где-то в верховьях Волги… Антоновки и аниса был урожай тогда. И дотемна играли в городки пацаны. А у отцов — медали, лица обожжены. Там, как запретный пряник иль дорогой трофей, прятал киномеханик в круглых коробках змей. Много позднее сшила мать, изумив родных, из светлого крепдешина платье для выходных. Падкий на золотишко маугли сникших рощ, соберу-ка я рюкзачишко, чтоб оставался тощ. Осени подмалёвки… Будет вопрос решён даже без поллитровки. Только держись, ветровки сплющенный капюшон!

ГРЕШНЕВО

Золотисто-иконостасные дни такие, что на колени опускаешься, видя красные капсулы шиповника в светотени. Нет, моя Россия не для запойного дурака на селе ли, в городе, но для верного, беспокойного сердца, что горячо и в холоде. Но она и для сердца падшего. Ездил в Грешнево — там в печи темнота; шелестит опавшее… Вот и снится с тех пор в ночи разорённый склеп Некрасова старшего: осыпная яма и кирпичи. 5 октября 2011

ПОЗДНИЕ СТАНСЫ

С землёй теперь не поспоришь — с тех самых десятилетий, как лёг в неё первый кореш, а следом — другой и третий. Но она опустилась во вред соловью и пенке, да так, как, поди, не снилось какому-нибудь Лысенке. Выбрал бы жизнь другую: того, кто, проснувшись рано, лил себе ледяную на мозжечок из крана, или того, кто долго любил поваляться с книжкой, или того, кто чёлкой тряс, как последней фишкой. Но оборвались сроки, не доисполнясь даже, спортсменов и лежебоки. В новом эоне я же, траченный болью, солью, видя, как ты красива, начал смиряться с ролью частного детектива. Правда, ещё остались нетронутые глубины, куда мы уйти пытались и вынырнуть, выгнув спины. Да разве кому-то с нашим дыхательным аппаратом в лазоревой толще станешь товарищем или братом? Всё-таки только небу сегодня я доверяюсь, единому на потребу, робеючи, приобщаюсь. Как будто после пробежки голову задираю и будущих странствий вешки заранее расставляю. Сентябрь 2011

«Как работяг на полюсе…»

Как работяг на полюсе, где замерзает ртуть, ветер сгибает в поясе и не пускает в путь. Всё интенсивней тёмное светлого визави. Много осталось тёплого в старой моей крови, тёплого и мятежного. Но в гулевой груди ласкового и нежного зверя не разбуди. Стать бы тобою чаемым, вновь заплутав в пути, малоимущим фраером лет двадцати пяти с траченным примой голосом. Чтоб у замёрзших рек сыпался нам на волосы и парусинил снег. Чтобы вдвоём с усильями шли мы рука в руке, шли… И вожатых с крыльями видели вдалеке. 2012

Евса Ирина. Створка твоего окна

ПЕРЕПИСКА

Пишет Весам Водолей: «Приезжай сюда. Пусть не развеселю, но скучать не дам. Хочешь, мы, невзирая на холода, в Дрезден с тобой смотаемся и в Потсдам?» Пишут Весы Водолею: «Давай махнём в Крым! Там в ночи — плюс девять, семнадцать — днем. И у моих приятелей во дворе розы цветут, ты вдумайся, в декабре». Пишет Весам Водолей: «Не могу. Прости. Я здесь не на плаву, а на самом дне. Всех сбережений хватит на треть пути. Как ни крути, а лучше уж ты — ко мне». Пишут Весы Водолею: «Просрочен мой паспорт, а с новым столько теперь возни! И вообще: тащиться в Берлин зимой… Видимо, не получится. Извини». Пишет Весам Водолей: «Я пятнадцать лет не был в отчизне-мачехе. Ты поверь, если б не пресловутый в шкафу скелет, я бы давно в твою постучался дверь». Пишут Весы Водолею: «А в той, другой, что, как родная мать, прикормила вас, быстро ль привык не вздрагивать, дорогой, от ежедневных „шнеллер“ и „аусвайс“?» Пишет Весам Водолей: «Как я мог забыть? Вы ведь чуть что — под дых». — «Поясню грубей, — пишут Весы Водолею, — на всё забить смог ты когда-то? Вот и сейчас забей».

«Но еще ты спал под лепет ависаги…»

Но еще ты спал под лепет ависаги, даже не закрыв хлипкого окна в нетопленой общаге с видом на залив. Спал, пока за мной осенней масти колли топала туда, где с пяти утра стояли на приколе пришлые суда; где не молодой, но всё-таки повеса юной визави тщился втолковать за чашечкой эспрессо тонкости любви и, без чаевых очухавшись, в неслабых выраженьях крыл жизнь свою и всех, кто к ней причастен, лабух, прошерстивший Крым. Истончаясь и дробясь, покуда спал ты под рассветный бриз, низкий полз туман вдоль набережной Ялты, изымая из бытия — лотки, помпезные фронтоны и — невдалеке — пирс, над коим птиц бесшумные фантомы, заходя в пике, падали туда, где на ребристом глянце жидкого свинца багровел буёк, подрагивая в танце головой пловца… Выразив протест витрине магазина, продолжавшей спать, тощая, ко мне прибившаяся псина потрусила вспять — не к пустым ларькам, но в сторону пригорка, где, болтаясь на треснувшей петле, поскрипывала створка твоего окна.