Седьмая девственница

Внезапно меня охватил страх. Что делал Джонни с теми деньгами, которые составляли доход от имения? У меня были свои деньги, из которых я оплачивала хозяйственные счета и покупала то, что мне нужно. Почему Джонни так часто ездил в Плимут — гораздо чаще, чем ранее ездил сэр Джастин? Почему от жителей поместья постоянно поступали жалобы?

Пришла пора поговорить с Джонни.

Это был нелегкий день.

Я тщательно спрятала винные счета, но не могла забыть о них. Эти цифры все время плясали у меня перед глазами, а я думала о своей жизни с Джонни.

Что мы знали друг о друге? Он все так же обожал и желал меня, не с такой огненной страстью, как в начале, не с той готовностью забыть обо всем, которая заставила его, рискуя вызвать неудовольствие семьи, жениться на мне, но физическая страсть оставалась. Он по-прежнему считал меня непохожей на других женщин. Он не раз говорил мне об этом. «Какие это другие женщины?» — спросила я Джонни однажды. «Все остальные женщины в мире», — ответил он. А мне это было не настолько интересно, чтобы продолжать расспросы. Я всегда чувствовала, что должна вознаградить Джонни за свое положение, за осуществление мечты — за все, что он дал мне. И самое дорогое, что он мне дал, — это Карлион, мой милый сыночек, который благодаря Джонни был Сент-Ларнстоном и когда-нибудь мог стать сэром Карлионом. Я должна быть благодарна за это. Я всегда об этом помнила и старалась отплатить ему, став такой женой, которая ему нужна. Мне казалось, что это мне удавалось. Я делила с ним ложе, я вела его хозяйство; он мог гордиться мною, когда люди забывали о моем происхождении, которое, подобно тени, становилось видимым в ясные солнечные дни, но чаще всего глаз не мозолило. Я никогда не задавала вопросов о его жизни. Я подозревала, что у него могут быть другие женщины. Все Сент-Ларнстоны — за исключением Джастина — были таковы: таким был его отец и дед его, сыгравший свою роковую роль в жизни моей бабушки.

Сам Джонни мог жить своей жизнью, но дела имения — это то, чем он не мог распоряжаться по своему усмотрению. Если у него были долги, я обязана знать об этом.

Я вдруг ясно осознала, насколько я была беспечна. Имение Сент-Ларнстонов было важно в первую очередь потому, что в один прекрасный день оно станет собственностью Карлиона.

Что мне доводилось слышать о тех тревожных днях многолетней давности, когда аббатство и все его земли чуть не перешли в другие руки?

Тогда на лугу близ Шести Девственниц было найдено месторождение олова, и это олово решило судьбу семьи. Я помнила, как на свадьбе Джо велись разговоры о нашей шахте. Наверное, я смогу поговорить с Джонни. Я должна узнать, остались ли винные счета неоплаченными по небрежности или же по каким-то другим, более серьезным причинам.

Эти цифры продолжали плясать у меня перед глазами, не давая вернуться к былой самоуспокоенности. Слишком уж я была довольна своей жизнью. В последний год ее течение было слишком гладким. Я даже начала верить, что Меллиора смирилась со своей участью и уже не тоскует по Джастину; пару раз я слышала, как она смеется — так же, как в те времена, когда мы обе жили в доме священника.

Раньше все шло в соответствии с моими планами. Я примирилась с отсутствием у Джо честолюбия; бабушка перебралась из своего дома и теперь жила у Поллентов. Я знала, что такое положение устраивало всех, и все же мне было немного грустно, потому что ей приходится жить вместе с Джо, а не со мной. Бабушка с ее зельями, травами и корнуэльским акцентом, впрочем, никогда бы не чувствовала себя уютно в аббатстве; но у Поллентов ей было очень хорошо. Джо там возился со своими лекарствами для животных, а бабушка продолжала свое занятие. Вроде так и надо. Но это было не совсем то, чего бы мне хотелось для нее, и мне часто бывало грустно, когда я ее там навещала. Разговаривая с ней, я понимала, что наши отношения не изменились, и я ей так же дорога — а она мне, — как и была всегда.

Да, действительно, я была слишком уж самодовольна; нельзя мне и дальше оставаться в неведении относительно нашего финансового положения. Я отложила бумаги и закрыла стол. Пойду в детскую к Карлиону, который всегда служил мне утешением. Он быстро рос и был хорошо развит для своих лет. Он был ничуть не похож ни на Джонни, ни на меня; я часто диву давалась, что у нас может быть такой ребенок. Он уже умел читать, и Меллиора говорила, что он научился практически сам; его попытки рисовать казались мне изумительными; и у него был собственный маленький пони, потому что я хотела, чтобы он с ранних лет привыкал к верховой езде. Я никогда не позволяла ему ездить верхом без меня — никому другому я не доверяла, даже Меллиоре, — и сама водила его пони на поводу вокруг луга.

У него была врожденная склонность к этому занятию, и он быстро освоился в седле.

Была у него только одна черта характера, которую я хотела бы изменить. Его очень легко было довести до слез, если он считал, что кому-то или чему-то причиняют боль. Годом раньше был один случай, когда в очень жаркую погоду он пришел ко мне с плачем, потому что в земле оказалась трещина, и он подумал, что она сломалась. «Бедненькая, бедненькая земелька! Полечи ее, мама», — говорил он, весь в слезах, словно считал меня каким-то всемогущим существом. То же самое было и с животными — мышью в мышеловке, мертвым зайцем, которого он увидел висящим в кухне, котом, пораненным в драке. Он сильно страдал, потому что у него было слишком нежное сердце, и я частенько боялась, что, когда вырастет, сын будет слишком ранимым.

В то утро я спешила в детскую, зная, что Меллиора собирает его на прогулку, и надеясь пойти с ними.

Бывая с Карлионом, я отрешалась от всех страхов и забот. Я распахнула дверь в детскую. Она была пуста. Еще когда была жива старая леди Сент-Ларнстон, я велела заново отделать эту комнату, и за то время, пока шла работа, мы с ней очень сдружились. Мы вместе выбирали обои — чудесные обои, бело-голубые, разрисованные ивами. Все было бело-голубым: белый рисунок на голубых занавесках, голубой ковер. Комната была залита солнечным светом, но там не было ни малейшего, следа Карлиона или Меллиоры.

— Где вы? — позвала я.

Мой взгляд упал на диван у окна, где сидела Сонечка. Я никогда не могла смотреть на нее без содрогания и как-то сказала Карлиону:

— Это же игрушка для малышей. Ты хочешь ее оставить у себя? Давай найдем какие-нибудь игрушки для больших мальчиков.

Он решительно отобрал ее у меня; лицо его сморщилось от огорчения; по-моему, он воображал, что игрушка могла услышать мои слова и обидеться.

— Это Сонечка, — с достоинством сказал он и, открыв дверцу шкафа, положил ее туда, словно боялся за ее безопасность.

Сейчас я взяла ее в руки. Порванная материя была аккуратно зашита Меллиорой. Но шов был виден и походил на шрам. Если бы только она знала…

Это было неприятное утро, потому что слишком многое из того, что должно быть забыто, возвращалось, поглядывая на меня с ухмылкой.

Я положила Сонечку обратно на диван и открыла дверь в смежную комнату, где Карлион обычно ел.

И столкнулась лицом к лицу с Меллиорой.

— Ты его не видела? — спросила она, и я заметила, что она сильно встревожена.

— Кого?

— Карлиона. Он с тобой?

— Нет…

— Тогда где же он?

Мы в испуге уставились друг на друга, и во мне возникло то ощущение слабости, оцепенения и отчаянья, которое охватывает меня при одной мысли, что с Карлионом может произойти что-то дурное.

— Я была уверена, что он с тобой, — сказала она.

— Ты хочешь сказать… что его здесь нет?

— Я разыскиваю его уже десять минут.

— Давно ты обнаружила, что его нет?

— Я оставила его здесь… после завтрака. Он рисовал своего пони…

— Нужно срочно его найти, — приказала я. — Он должен быть где-то здесь.

Я зашагала вслед за ней. Мне хотелось отругать ее, обвинить в беспечности. А все потому, что вид игрушечного слоненка на диване у окна живо напомнил мне, какое зло я когда-то ей причинила.

Я громко позвала:

— Карлион! Ты где?

Она тоже стала громко звать его; и вскоре мы убедились, что около детской его нет.