Седьмая принцесса

— Скорей! Небо хмурится!

Он взглянул на потемневшее, набрякшее небо и понял, что надо торопиться. Такое небо он видел прежде только раз, когда из-за непогоды прилив нахлынул раньше времени и застал рыбачек врасплох. Женщины перепуганной стайкой неслись по песчаной ряби. Рыбак бросился следом. Главное — успеть на остров до прилива.

На самом же острове оставалось лишь несколько девушек, ребятишки да Пастор. Рыбаки были в море, вдали от родного берега. На острове тоже заметили тревожные тучи; стихший, предгрозовой воздух дышал бедой. Все, столпившись на кромке берега, высматривали своих матерей. А Лоис щурилась, надеясь разглядеть отца. Вот вдали, на мокром песке, показались те, кого они ждали. Люди ползли, точно муравьи, они уже далеко от Большой земли, но до острова тоже не близко! И вдруг прихлынуло и разом вспенилось вокруг Бедного острова море, волны бешено взревели и рванулись, точно дикие лошади, навстречу горстке людей, шагавших по песчаному дну. Надеяться не на что — им уже не помочь, их не спасти.

На скалистом берегу Пастор опустился на колени и принялся молить Господа о спасении путников. Ребятишки молились и плакали вместе с ним. Лишь Лоис стояла и глядела во все глаза.

Заброшенный после смерти Королевы остров Утех излучал теперь бледное сияние, но видела его, похоже, одна только Лоис. Там, в столбе света, явилась ей сама Королева. Далёкая, точно прекрасный сон, и видная притом ясно-ясно, до последней чёрточки — как тогда в церкви, во время песнопений. Только теперь в её глазах не стояли слёзы. Она улыбалась Лоис и простирала над морем девять белых роз. И вдруг бросила их на ревущие зелёные волны с белыми пенистыми гребнями, когда они уже готовы были поглотить путников с Бедного острова. Прилив накатил, затопив всё пространство меж островами, но — чудо! Вода стала листьями, а барашки — белыми розами, и женщины по морю цветов, как посуху, добрались до своих детишек. А отец Лоис вручил дочке новый розовый куст.

Молва твердит об этом чуде и по сей день. Не верите? Приезжайте на Бедный остров, поглядите на белую розу и убедитесь во всём сами.

ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ ПОЦЕЛОВАЛА ПЕРСИКОВОЕ ДЕРЕВЦЕ

В Сицилии, в Лингваглоссе, жила однажды деревенская девочка по имени Мариэтта. В том краю росли во множестве фруктовые деревья — персики, абрикосы и хурма с яркими блестящими плодами; были там и оливы с вечнозелёными листьями, и миндаль, который цвёл раньше всех — нежным розовым цветом, и виноградники, где в своё время зрели белые и тёмно-лиловые гроздья. Жизнь крестьян зависела от фруктовых деревьев; фруктовые деревья были всё их достояние.

Край этот раскинулся у подножия горы с огнём в сердцевине и жерлом на верхушке. Временами гора сердилась и плевала огнём и раскалёнными камнями; если же гнев её был очень велик, то из жерла текла, словно перекипающая на огне каша, расплавленная лава; языки пламени вздымались высоко в воздух, а красные от жара камни летели сквозь пламя и падали где придётся. Огненная река меж тем сползала по склону горы, уничтожая всё на своём пути и превращая крестьянскую землю в пустыню; там, где она прошла, воздух так раскалялся, что невозможно было даже дышать. Вот почему крестьяне, что возделывали землю в тени горы, жили в вечном страхе — не заворчит ли гора? Когда же гора начинала ворчать, они молились святому Антонию, чтобы он успокоил её гнев и спас их деревья.

Однако гора гневалась не так уж часто, и Мариэтте сравнялось семь лет, прежде чем она услыхала сердитый ропот горы. В то утро её старший брат Джиакомо вернулся на побывку домой; Мариэтта играла одна в том конце сада, где росло её собственное персиковое деревце. Оно стояло на самом краю участка, который принадлежал её брату, и из всех деревьев было ближайшим к горе. Джиакомо посадил его в день рождения Мариэтты, и девочка любила деревце больше всего на свете. Она разговаривала с ним, словно оно было ей подружкой, и Джиакомо не раз дразнил её и спрашивал, как поживает её маленькая приятельница.

— Сегодня она очень счастлива, — отвечала Мариэтта, когда деревце стояло в цвету.

А когда на нём появлялись персики, Мариэтта говорила:

— Моя подружка такая сильная!

А позже, когда персики бывали сняты и съедены, Мариэтта сообщала:

— Моя подружка уехала, она не выходит больше поиграть.

— А какая она, твоя подружка? — спрашивал Джиакомо.

— До того красивая! Всё время смеётся, поёт и танцует. На ней зелёное платьице, а на голове — цветы. Она ушла в гости к Королю Горы — только ей не хотелось туда идти.

Джиакомо смеялся и дёргал Мариэтту за чёрные пряди, а старая бабушка Лючия, которая жила вместе с ними и готовила им, трясла головой и бормотала:

— Может быть… может быть… кто знает?

В этот день Джиакомо куда-то ушёл, а Мариэтта собирала цветы и болтала с деревцем, как вдруг земля дрогнула и в воздухе прозвучал глухой ропот. Такое случалось и раньше, и поэтому Мариэтта только подумала: «Король Горы сердится на что-то». Но крестьяне, работавшие меж деревьев, остановились как вкопанные; со страхов в сердцах вглядывались они в гору.

Спустя немного стало ясно, что сейчас случится то, чего они боялись больше всего на свете. Они знали, что скоро гора извергнет реку огня на их плодородную равнину.

В этот вечер старая Лючия сказала Мариэтте:

— Идём.

— Куда? — спросила Мариэтта.

— В деревню. Помолимся святому Антонию. Возьми с собой цветов.

Мариэтта наполнила фартучек цветами, которые собрала поутру, и пошла с Лючией в деревню. Со всех сторон туда стекались крестьяне, шли все, и стар и млад; те же, что жили в деревне, оставили свои дома и стояли на коленях в церкви. Все принесли с собой цветы и положили их к ногам статуи святого Антония.

Мариэтта тоже высыпала перед ним свои цветы и, опустившись на колени рядом с Лючией, приготовилась молиться.

— О чём мне просить, бабушка Лючия? — спросила она.

— Проси, чтобы огненная река нас миновала.

И Мариэтта молилась, пока у неё не заболели колени; тогда она поднялась. Увидав, что в церкви в тени высоких колонн играют деревенские дети, она стала играть с ними, а потом задремала; а когда проснулась, увидела, что в церковь идут ещё крестьяне, те, кто жили на склоне горы, — женщины в шалях, мужчины в алых плащах, подбитых мехом, и с ними дети. Некоторые несли узлы с одеждой и домашним скарбом, собранным впопыхах перед бегством от огненной реки, которая угрожала их домам.

Всю ночь люди молились в церкви, чтобы огненная река остановилась или свернула со своего пути, а на рассвете вышли из церкви и подняли глаза на гору. С первого же взгляда они увидели, что молитвы не помогли и что огненная река вот-вот обрушится на их земли. В воздухе уже чувствовался жар от её приближения.

Старая Лючия всплеснула руками и зарыдала в голос, а за ней зарыдали и многие другие. Тогда священник сказал:

— Мужайтесь, дети мои!

И велел мужчинам вынести из церкви статую святого Антония и поместить её под открытым небом на пути огненной реки. Мужчины вошли в церковь и вынесли статую; они пронесли её деревней и поставили на дорогу — там, где указал священник. Женщины и дети шли за ними следом; они осыпали статую святого Антония цветами и собрали ещё, чтобы укрыть ими его ноги.

В ясном предутреннем свете, овеваемые волнами горячего воздуха, которые накатывали всё ближе и ближе, люди преклонили на дороге колени; священник воздел к небу руки и молился, чтобы огонь миновал их.

Но огонь всё приближался.

Наконец священник повернулся к людям и со слезами на глазах произнёс:

— Дети мои, хотя нас может ещё спасти чудо, я должен сказать вам: здесь дольше нельзя оставаться. Опасность слишком велика. Покиньте на милость неба свои дома и деревья и уходите.