Седовая падь
Шрифт:
Дарья вскинулась, присев от неожиданности.
– Вот то-то и оно, милая, то-то и оно, – продолжала бабушка, поправляя и, потуже затягивая на голове старый выцветший платок.
– Стеша в тот вечер ко мне приходила, платье покроить. Сулила ей давно уж, летом еще. Тогда она мне о собаках и рассказала. Тебя все жалела. Просила я ее никому о том случае более не сказывать. Далее сама знаешь как вышло… А ты вот от чего с имя встренулась, голуба? – вот мой вопрос, по что тебя избрали? Теперь выходит двое нас, кто об этом страхе ведает. А может статься и третий, кто тебе обсказал.
Дарья насторожилась, не сводя пугливых глаз со старушки.
– Да я, бабушка, сейчас и припомнить то толком не могу; ни о чем подобном я и не слышала,
Старуха внимательно посмотрела на Дарью, словно сомневалась; поверять ли ей свои тайны, или просто предостеречь.
– Ты бы свечу зажгла, темно уж, глаз твоих не вижу.
Дарья тут же засветила лампадку; едва высветив тени углов, комната ожила. Шамкнув пару раз пустым ртом, бабушка внимательно посмотрела на хозяйку и продолжила.
– Время забывчиво, милая, как и люди не помнящие добра. Не ворошишь память, не теребишь ее воспоминаниями, так она и запамятовать готова, что скопила, за бытность свою. Природа- матушка любит во всем равенство; и добро, и зло вкруг кружит- не ведомо; кому, чего и сколько отмерено будет…
Дарья слушала с вниманием, отложив дела на потом, благо и побеспокоить их некому: муж на работе, а Василия в эту пору с «фонарями искать…»
– Ладно, так уж и быть, поведую тебе об этом, коли сама через напасть лиха хватила. Оборотни это! Да, – оборотни…
Глаза у Дарьи так и расширились, больно уж просто, без пролога, выразилась бабушка.
– Две старухи это. Колдовством они людей изводят; зло у них на народ; должно за долгую жизнь накопили. Вот и дают волю ворожбе, да страху. Сильны, да изворотливы они, не найти на это управу. В одном селе живем, наверное смекаешь о ком речь веду?
Дарья, женщина чуждая до беспочвенных подозрений и обвинений, почем зря, и в мыслях не держала; на кого-либо камень класть. К тому же и сама возможность проявления чего бы то ни было сверх естественного, никак не умещалось в ее простой, обремененной житейскими заботами, голове.
– Да нет, бабушка, я не знаю – только и вымолвила Дарья, теряясь в догадках.
– Мать то, с дочерью своей. Сама мать – бабка старая престарая, древняя, можно сказать, уж поди сотый годок разменяла, а все земля- матушка у нее в свидетелях. Да и дочь уж стара годами; постарше меня будет, много постарше. Так вот, говорила тогда мне бабка, ну через которую и я со смертным страхом лицом к лицу столкнулась, царствие ей небесное: якобы сама когда-то тому очевидицей была… Как только загоралась свеча, в высоко срубленном окне дома, где жила старуха-мать, сразу же, со двора в темноту пугающей ночи, две страшные, огромные собаки выбегали. Одна белой масти, вся как есть. Другая напротив, как смоль черная. И всю то ночь, до света, вокруг села, да по болоту шастали. Не приведи встретиться, кто нервишками слаб. Сказывала бабка; коли одну белую собаку повстречаешь – то знать смерть вкруг тебя ходит, чья неведомо, но в свидетелях быть доведется. Шарит смерть, кого забрать… А черная, она видом своим страшна; глаза у нее человеческие…
Но вот коли обеих в одночасье встретишь; знать они знак какой подают, а то и жертву метят, или предостерегают, предупредить норовят, то ли от шага неверного, то ли еще от чего. Вот и я, упредить хочу, что бы ты поостереглась. По что они на тебя запали?
В продолжении столь необычного рассказа, Дарья даже не пошевелилась. Ее взволновало и немного испугало услышанное, однако она с интересом вслушивалась в тревожное повествование; как никак – это напрямую касалось ее.
Бабушка продолжала.
– Да только вот свеча в окне их дома гасла, когда по темну еще, обе собаки во двор вбегали и словно кто за ними калитку затворял. Но не ведомо никому; в какое времечко они с дьяволом общаются. Только вот изводят они через то, души невинные,
пугают людей – это правда.– Да почему же вы властям об этом не заявите? хоть какие-то меры принять можно, – вступилась Дарья.
– Да кто же, милая, слушать то будет, поверит в бред такой? Да и что говорить? Может то, что мне старуха покойница передала… Ни следов, ничегошеньки нету. Милиция, ноне, только отпечаткам и верит. Бумага и та, вона, без отпечатка не действенна, а тут одни слова?..
Или ты, девка, в свидетели пойдешь, расскажешь, что да как? Молчишь. Вот то-то и оно, то-то и оно…
Немного замешкавшись, Дарья предложила бабушке чай. Та, согласилась и продолжила.
– Послушай милая, чего скажу тебе, коли уж коснулись этого. В девках я тогда ходила, почитай каждый погожий вечер на сельских тачках пропадала. Давича так вот танцы звались, да игрища разные, что там молодежь устраивала. Словом, за селом, на бугре, как только скот по дворам разойдется, заливисто да звонко пела гармонь. Дома, на печи, не усидишь – дело молодое. Телевизоров как ноне не было; все сплетни там. Ноги сами несли, что тут поделаешь, молодость… Стариков тех, иной раз, бабы с прутами да поленьями домой от кострища гнали, захмелевших уж бывало, то ли от дыма угарного, то ли от игривой, пьянящей бражки, что завсегда в изобилии водилась, то ли от молодых, полных задора девчат. Уж больно бойко отплясывали девки польку да кадриль. Сама я такая же была, в пляс сходились с соперницей. И не могли деды объяснить своим назойливым старухам того душевного подъема каким разила их молодежь наповал. Ох и времечко было, скажу тебе, не то, что ноне в клубе: все по углам жмутся, словно боятся наступить друг на дружку, кабы не с одного села. Али кто их на канатах туда притянул. Граммофоны разные, ансамбли придумали; шум один, и куда только бойкость подевалась?
Бабушка уселась поудобнее, отхлебнула ароматный чай, поставленный хозяйкой – помолодела от жара воспоминаний. Участливо подозвала сесть поближе Дарью. Та внимательно слушала.
– Однажды ночью, когда почитай и осталось у костра человек десять, а то и менее, самых бойких, непослушных парней, да девчат и закружилась вся эта карусель. Домой идти не особенно хотелось, да и утро вот-вот. А летом, сама знаешь, уж в половине четвертого светает, хоть коров выгоняй. Мы тогда, с подружкой и вовсе не расставались, день и ночь; всегда вместе. А вот в то, что расскажу тебе сейчас – верь, потому как я сама тому очевидица.
Сидели мы вкруг у кострища, кто на чем; один дерюжку старую из ближайшей баньки, озорства ради, притянул, другой охапку душистой пшеничной соломы подстелил, а кто попросту на чурке березовой. Главное – костер, а он греет, надоедливых комаров отгоняет, тепло от него как от милого дружка. Говорили про разное; шутили, смеялись, целовались утайкой, за руки друг друга держали, отпустить боялись, так вот по родному близко все было…
Самое невероятное, как и всегда бывает, случилось совершенно неожиданно. Вдруг, из окружавшей поляну темноты, в нашу сторону, медленно так, колесо из под телеги, одно одинешенько катит себе, словно бы его толкнул кто на нас. Шутников то полна деревня…
Вот и не приняли всерьез, расступились в разные стороны, отошли от костра. А оно, поворачивает и, медленно так, снова на нас накатить норовит, вроде бы как и на горку даже. Да не может же такого быть, ведь каждый знает, что колеса сами не ездят. Тут кое-кого просто страх взял. Нечистая… Бежать кинулись. Человек пять нас, храбрецов и осталось; трое ребят, да мы с подружкой. Отбежали от колеса всем скопом, жмемся друг к дружке, что овечки и глядим, затаив дыхание.
А оно, без скрипа какого, тихо опять таки в нашу сторону воротит и, вроде как, сила какая невидимая им правит. Нас девчат совсем страх взял, дара речи лишились, лишь пустые рты в темноту выставили, за ребячьи спины заткнулись и дрожим. А парни то, скажу тебе, и сами, что оттаявший студень телами задвигали, трясутся.