Сексус

– Нет, – говорила она. – Я была слишком напугана, чтобы чувствовать что-нибудь. От них всего можно было ожидать. Просто убийцы. Я была в ужасе. Единственное, о чем я могла думать, так это о том, как бы сбежать от них. А он все говорил: «Подожди, сучка, я тебя еще через туза попробую. Тебе сколько лет-то? Подожди… » А потом схватил свою штуку в кулак и начал ею размахивать как дубиной. «Вот когда я в тебя это засуну, вот тогда ты почувствуешь. Ты у меня через рот кончать будешь. Ну-ка, сколько раз, по-твоему, я тебя вздрючу? А ну говори». Пришлось ему ответить. «Два раза… три», – говорю. А он как взревет: «Вижу, ты еще не пробовала пилиться по-настоящему. Ну-ка подержи!» И сам стал качаться взад-вперед, а я держала в руке его штуку. Было липко и скользко… Он, наверное, все время кончал. «Кстати, а как насчет того, чтобы с другого конца попробовать? Когда я тебя отделаю, ты целый месяц даже подумать о ебле не сможешь». Вот такие вещи он говорил мне…

– Ради Христа, не останавливайся! – закричал я. – Дальше что?

– А дальше он остановил машину на краю поля. И теперь никаких штучек-дрючек. Девки хотели было одеться, но их вышибли из машины в чем мать родила. Они начали кричать, и тут одна из них так получила по зубам, что рухнула без чувств на обочину. А вторая сцепила руки, словно молиться собралась, но от страха ни словечка не смогла вымолвить. Я подождала, пока он откроет дверцу со своей стороны, – рассказывала Мона, – выскочила и бросилась бежать по полю. Туфли у меня слетели, стерня колола ноги, а я неслась вперед как сумасшедшая, и он за мной… Догнал меня, схватил и сорвал платье, просто разодрал одним рывком. А потом я увидела, как он замахивается, и от удара у меня искры из глаз посыпались. И вот я лежу, прижатая спиной к земле, а он набрасывается на меня как дикий зверь. Боль была жуткая. Я хотела кричать, но понимала, что тогда он ударит меня снова. И я замерла в страхе, позволив ему терзать меня. Он искусал мне все: губы, уши, шею, плечи, грудь и без малейшей передышки начал меня трахать как бешеный. Я думала, у меня внутри все разорвется. Когда он отвалился от меня, я решила, что все кончилось, и тут же заплакала. «Хватит реветь, – прикрикнул он, – а не то я тебе все зубы вышибу». Я чувствовала себя так, будто меня спиной по битому кирпичу катали. А он лег рядом навзничь и потребовал, чтобы я его сосала. Я взяла его штуку, она по-прежнему была большая и липкая, он, думаю, страдал постоянной эрекцией. Что делать – отказаться нельзя. «Языком, языком работай, – пробурчал он. – Слизывай все это». Он лежал, дышал тяжело, рот открыл, глаза бегают. Потом поднял меня, посадил на себя и стал подбрасывать как перышко, гнуть и выгибать меня, словно я из резины сделана. «Так-то лучше, – говорит. – Теперь ты, сучка, поработай». Я скакала и прыгала на нем изо всей мочи, а он держал меня за поясницу. Поверишь, Вэл, я ничего не чувствовала – только внутри все горело, словно меня раскаленным шомполом протыкали. А потом он сказал: «Ну ладно, хватит. А теперь вставай на четвереньки и зад приподними». Он приготовился все повторить, только вынуть из одного места и в другое вставить. А меня ткнул головой в землю, прямо в грязь, и еще велел взять его за яйца. «Потискай их малость, только не слишком, а то я тебя до полусмерти отделаю». Грязь ела мне глаза, кожу саднило ужасно. И тут я ощутила толчок, потом еще один, изо всех сил… горячий, толстый… Я не смогла удержаться на коленях, упала ничком, и последнее, что я услышала, были его проклятия. Наверное, он снова меня избил, потому что дальше я ничего не помню, а когда очнулась, дрожала от холода и вся была в синяках и ссадинах. Земля была мокрая, и вокруг никого не было видно.

С этой точки ее рассказ переходит на другое. А потом перескакивает еще и еще раз. В своем рвении уследить за полетом ее фантазии я совсем позабыл об отправной точке этой занимательной истории. А суть была в том, что Мона заболела. Сначала она не могла установить, что это такое: на первых порах болезнь проявлялась вроде обострившегося геморроя. Лежание на сырой земле – вот что послужило причиной, так утверждала она. Да и доктор думал так же. Потом приступ повторился, и она снова пошла к врачу, и он ей помог.

Для меня, интересовавшегося лишь тем, как все это происходило, учитывая, что мои прыщи не давали мне покоя, имел, оказывается, гораздо большее значение другой выяснившийся факт. Так или иначе, но я не обратил внимания на детали последующего: как она поднялась с земли, как добиралась до Нью-Йорка, как позаимствовала у Флорри кое-что из одежды и так далее. Я припомнил, как спросил ее, давно ли стряслось это жуткое приключение, и она ответила мне как-то неопределенно. И теперь, складывая все вместе, я вдруг понял, что она вела дело к Карузерсу: как она жила у него, как готовила ему и все такое. Как же это случилось?

– Да я же тебе как раз и рассказываю, – сказала она. – Я пошла к нему, потому что не решалась появиться дома в таком виде. Он был ужасно мил. Обходился со мной как с собственной дочерью. Это я к его доктору обратилась. Он меня сам к нему и отвел.

Я решил, что она жила с Карузерсом в том самом доме, где назначила мне свидание и куда он явился неожиданно и закатил сцену ревности. Но я ошибся.

– Это было гораздо раньше, – объяснила она. – Он жил тогда на Манхэттене. – И она назвала одного известного американского юмориста, с которым Карузерс делил ту квартиру.

– Но ты же тогда была совсем ребенком, если не врешь про свой возраст.

– Мне было семнадцать. Я сбежала из дому во время войны и устроилась на военный завод в Нью-Джерси. Но проработала там всего несколько месяцев. Карузерс заставил меня бросить работу и вернуться в колледж.

– Так ты, значит, и вправду колледж закончила? – Я был немного смущен всеми этими хитросплетениями.

– Разумеется, закончила. Может, ты перестанешь копа…

– И с Карузерсом ты познакомилась на военном заводе?

– Не на заводе. Он работал поблизости, на фабрике красок. И время от времени брал меня с собой в Нью-Йорк. Кажется, он был вице-президентом компании. А вообще он мог делать все, что ему нравилось. Водил меня в театры, в ночные клубы. И очень любил танцевать.

– А ты не жила с ним тогда?

– Нет, это было гораздо позже. Даже на Манхэттене, после изнасилования, я с ним не жила. Я приходила готовить для него, убирала комнаты, чтобы показать, как я ему благодарна за все, что он для меня сделал. И он никогда не просил меня стать его любовницей. Он на мне жениться хотел… Но ему совесть не позволяла бросить жену… Она у него больная…

– В сексуальном смысле?

– Слушай, я же тебе все о ней рассказывала. Какое это имеет значение, в конце концов?

– Ну, ты меня совсем запутала, – только и мог я сказать.

– Но я же тебе всю правду говорю. Ты сам просил мне рассказать все, а теперь не веришь.

Страшное подозрение вспыхнуло в эту минуту в моем мозгу. «Изнасилование» (если это и вправду было изнасилование) случилось совсем недавно. Может быть, «итальянец» с ненасытным членом был не кто иной, как влюбленный дровосек из северных лесов? И уж конечно, не один раз во время полуночных автомобильных прогулок пылкие девицы доставляли себе удовольствие быть таким образом «изнасилованными» после хорошей выпивки. Я представил себе, как она стоит голая, одна, в мокром рассветном поле, тело ее все в кровоподтеках, маточные стенки повреждены, прямая кишка разорвана, туфли пропали, черные и синие круги под глазами… Да, это такая вещица, которую романтическая молодая леди вполне может состряпать, чтобы прикрыть легкомысленный шажок, приводящий, как правило, к гонорее или геморрою, хотя, кажется, геморрой можно заполучить намного дешевле.

— Думаю, нам лучше пойти завтра вдвоем к врачу и проверить кровь, – как можно спокойнее сказал я.

– Ну конечно, я пойду с тобой, – ответила она.

Мы нежно поцеловали друг друга и плавно погрузились в долгое основательное совокупление.

Но теперь в меня въелась беспокойная мысль. У меня возникло предчувствие, что она найдет предлог, чтобы оттянуть на несколько дней визит к врачу. За это время, если я и в самом деле болен, болезнь вполне может перекинуться на нее и все будет объяснено. Да нет, прогнал я эту мысль от себя, врач точно определит, она ли меня заразила или я ее. Да и от кого другого я мог подцепить эту дрянь, если не от нее?

Перед тем как заснуть, я успел узнать, что она лишилась девственности в пятнадцать лет. Само собой, и в этом была виновата ее мать. Мону так извели постоянные разговоры дома – деньги, деньги, деньги, – чуть не до сумасшествия довели, и она устроилась кассиром в кинотеатре и засела в маленькой клетушке перед входом. Прошло немного времени, и хозяин, которому принадлежала целая сеть кинотеатров по всей стране, обратил на нее внимание. Он ездил в «роллс-ройсе», великолепно одевался, носил гамаши, лимонно-желтые перчатки, бутоньерку и другую соответствующую амуницию. Денег у него куры не клевали, он тащил стодолларовые из толстенной пачки. На пальцах кольца с бриллиантами, на ногтях лак, возраст неопределенный, но скорее ближе к пятидесяти, чем к сорока. Весьма сексуальный мужчина на свободной охоте – вот как он выглядел. Подарки от него Мона принимала охотно, но – никаких глупостей. Она понимала, что может из него веревки вить.

А дома было все то же: сколько бы она ни приносила денег, их всегда не хватало.

Потому-то, когда он предложил ей отправиться с ним в Чикаго на открытие нового кинотеатра, она легко согласилась: в нем она была совершенно уверена, да к тому же хотелось побыть как можно дальше от своих родственничков.

А он повел себя как истинный джентльмен: дал ей солидную прибавку к жалованью, накупил платьев и снял для нее отличный номер – все было превосходно, лучшего она и представить себе не могла. И однажды вечером, после обеда в ресторане (у них были билеты в театр на этот вечер), он неожиданно раскрылся: ему хочется знать, девственница ли она. Мона с готовностью ответила утвердительно – девственность казалась ей надежной защитой. Но, к ее удивлению, он тут же в самых откровенных и грубых выражениях признался ей, что его единственная сильная страсть – лишать невинности молоденьких девиц. Он даже признался, что это влетает ему в кругленькую сумму и нередко он рискует влипнуть по-крупному, но ничего поделать со своей страстью не может. Конечно, это болезнь, но с тех пор, как у него появились средства удовлетворять свои желания, он о докторах не думает. Ничего страшного, объяснял он, в этой процедуре нет. Он всегда обходится со своими жертвами осторожно и бережно. Ну а после того они, как правило, почитают его за благодетеля. Ведь раньше или позже каждая девушка теряет невинность, так лучше, чтобы эту операцию осуществил знаток, профессионал, так сказать. Многие молодые мужья действуют так неумело и неосторожно, что жены остаются навсегда фригидными. Он ласково и убедительно втолковывал ей, что различные осложнения супружеской жизни начинаются именно в первую брачную ночь.