Семь грехов радуги
Шрифт:
– Какие проблемы? – Я пожал плечами. – Явить обоих пред светлы очи доброго самаритянина. Пусть он с ними поговорит о наглядном греховедении, руками на них помашет, подышит в конце концов. А потом посмотреть, кто из них первый сменит окрас. И сразу станет ясно, врет ли синий продавец или это оранжевый покупатель забыл расплатиться.
– Предлагаешь все спорные случаи выносить на суд сектоида?
– Ну да. Причем заранее, не дожидаясь возникновения конфликта.
– Не такая уж большая у него пропускная способность. Максимум тысяча человек в день. Да и не пойдет к нему тысяча…
– Ну, это если всякие
– Предлагаешь записаться в адепты? – писатель с интересом покосился на меня.
Я тоже взглянул ему в лицо.
– На. – Рука нащупала в кармане сложенный вчетверо платок. – Вытри лоб.
Игнат с задумчивым видом стал приводить себя в порядок.
– Что ты теперь собираешься делать? – спросил я.
– Не знаю. А ты?
– Тоже не знаю. Если Пашка не найдет никаких зацепок, буду наверное ждать воскресенья.
– Собираешься воспользоваться приглашением сектоида? Пойдешь на проповедь?
– Конечно. А ты разве нет?
– Не знаю, – повторил Игнат, возвращая платок. – Я скажу тебе, если надумаю. Ты телефон оставь…
– Записывай, – сказал я. – Или запоминай. Он у меня вообще-то простой…
Уже на эскалаторе погруженный в свои мысли писатель вдруг встряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и пробормотал:
– Да ну, бред какой-то!
– Ты о чем?
– Нет, невозможно! – сам с собой согласился Игнат. – Не мог же он в самом деле так сказать.
– Как? – Я почему-то сразу догадался, что речь идет о посреднике. – Ты про юродивого? Этот что угодно мог сказать. Тебе что послышалось?
– Я, конечно, могу ошибаться, но мне показалось… Погоди, тут самому бы выговорить… Кажется, он сказал: «Миссия мессии – в усекновении скверны».
– Ого! – Я чуть не свалился со ступеньки. – На его месте я бы так не злоупотреблял каламбурами. А ты уверен?
– Нет конечно! Но он повторил это по меньшей мере четырежды…
– В общем, писатель оказался совсем неплохим парнем. Временами – так очень даже забавным. – Я вспоминаю лицо Игната сразу после ингаляции над пыльным мешком и не пытаюсь сдержать улыбку. – Просто он чересчур замкнут в себе, нелюдим. Такое ощущение, что он сознательно сделал доступ к красотам своей души максимально затруднительным для окружающих.
– Это от него ты научился так выражаться? – подтрунивает Маришка и передразнивает, морща нос: – Максимально затруднительным!.. Прямо как ты… Не сейчас – сейчас я тебя более-менее привела в божеский вид – а лет семь назад. Вечно заявишься на свидание непричесанным, с трехдневной щетиной, в своей в двадцати местах простреленной майке. А на унылой физиономии выражение… – Вздернутый носик снова морщится, Маришка выбирает из запасника один из своих специальных голосов, голос «унылого недоразумения», и вещает: – «Любите меня таким, какой я есть». А потом страшно удивляешься, если у кого-то это вдруг не получается.
«Выспалась! – думаю с завистью. – «Выспалась и теперь вновь не против немного пошалить».
Хоть я и вернулся из «Игрового» сильно за полдень, Маришка дожидалась меня в постели. Сон, как она однажды призналась, примиряет ее с этой многоточие, многоточие, многоточие реальностью!
Еще на разлепив до конца глаза, поспешила нажаловаться:
– Представляешь,
постоянно фиолетовая! Хоть скафандр надевай с солнцезащитным фильтром! А если свет в студии не включать, я диски начинаю путать. Сегодня вместо «Время не ждет» запустила из базы «Время, вперед» – это полный назад! Продюсер до этого дремал за пультом, тут вскочил, подумал, что восемь утра. Пришлось выгонять в коридор, потом полчаса в дверь скребся, пока домой спать не уехал. Не знаю, что они там все про меня думают…Посочувствовал. Предложил с некоторой опаской:
– А может, тебе в записи выходить?
– Как это? Взять субботнюю запись из архива и по новой поставить? Как в «Дне сурка»? – Запела вдруг: – Умпапа, умпапа, умпапа, ум… I’ve got you, baby… Так?
– Да нет. Записывай новые передачи, но дома, где никто, кроме меня, тебя не увидит. А потом прокручивай в эфире.
– А звонки в студию? Звонить я, по-твоему, сама себе буду?
«Ну, сейчас же звонишь. И не так редко…» – подумал я, но, поразмыслив, отредактировал фразу, так что в конечный ее вариант из первоначального вошло только незначащее «Ну».
– Ну, хочешь, я тебе буду звонить? Мне, знаешь, тоже много чего в наших песнях чудится. – И я немедленно проиллюстрировал мысль, напев: – Поедем в кроссо-овках ката-а-аться…
– Спасибо! Ты мне вчера уже позвонил! Погудел в две трубки короткими гудками…
Сделал вид, что обиделся. Нельзя быть такой злопамятной – пятнадцать часов прошло! Почти…
С минуту смотрела испытующе: что, правда обиделся?
На немой вопрос – немой ответ: правда, правда! Взгляд в сторону, руки скрещены на груди: вот те крест!
«Ну ладно, – сказала. – Милые бранятся – только чешутся. Тебе спинку, кстати, почесать? Так ты теперь, получается, один из нас? Из цветных? Ну, мало ли, в чем твой Валерьев уверен. Сам-то вон, отметился… голубь! А ты что же никак себя не проявишь? Может, ты святой? Вот здесь – чувствуешь? – чешется? Ну точно, святой! Крылья режутся… Как бы нам тебя проверить?.. Придумала! Ты убей кого-нибудь, а потом извинись по-быстрому. Есть у тебя кто-нибудь на примете? Ну, кого не жалко? Нет, меня нельзя, я сегодня еще на ночь не молилась…»
Встрепенулась вдруг.
«Стоп! Я не много говорю? Посмотри, с лицом у меня… Ну, слава тебе…»
Нахмурилась.
«И все-таки, это ужас, когда даже с родным мужем поговорить – страшно…»
Тонкая складочка между бровями и челкой разгладилась, только когда она заснула. Лишь после этого я тоже смог забыться горячим, неспокойным сном.
Но, несмотря на это, проснувшись через шесть часов, я чувствовал себя совершенно выспавшимся.
«Может, и впрямь становлюсь святым? – подумал я, что называется, грешным делом. – Вот уже и потребности естественные отмирают…»
Однако, некоторые события наступившего дня заставили меня всерьез усомниться в собственной святости и на некоторое время распрощаться с мыслью о неброском скромненьком нимбе 56-го размера…
«Интересно, – думал я на следующее утро, – смог бы, к примеру, известный многостаночник Гай Юлий Цезарь одновременно сушить волосы феном, рисовать губы на лице и огромной ложкой тырить у меня творог?»
Хм… Он, может, и смог бы, да только кто б ему дал?
А вот Маришка при всем этом умудрялась еще и разговаривать: