Семь трудных лет
Шрифт:
Из «легенды» вытекал один из основных пунктов данной мне Центром инструкции: «Во время всех допросов говорить правду, и только правду за одним исключением. Ты не вспоминаешь, что послало тебя МВД, а также зачем оно тебя послало». Такая установка очень облегчала мне дачу показаний, сокращая до минимума возможность ошибиться. Однако она затрудняла мотивировку моего желания получить политическое убежище на Западе. Простое утверждение, что я «боюсь возвращаться», могло прозвучать искусственно. Здесь я уже должен был играть, ссылаясь на факты из моей биографии, связанные с военным периодом. Мне не было и трех лет, когда в начале 1940 года вместе с матерью, бабушкой и младшей сестрой я был переселен в Северный Казахстан. В Польшу мы возвратились весной 1946 года. Эти шесть военных лет — не худшее воспоминание в моей жизни. Однако я мог соответствующим образом приукрасить повествование о матери, помещице по происхождению, которая вынуждена была собирать в степи кизяк для
После этого необходимого отступления я возвращаюсь к изложению событий в Кельне, к первому допросу на территории ФРГ. Двое сотрудников полиции задали мне более ста вопросов, но, как я думаю, не слишком утомились. Ведь они знали, что это только предварительная формальность. Я отвечал в соответствии с инструкцией. В результате они получили представление о моей биографии.
Они узнали, что я родился 17 августа 1937 года в Швенчёнисе, на Виленщине, в шляхетской семье. Слова «шляхетский», «шляхта» звучат ныне в Польше совершеннейшими анахронизмами. В ФРГ же дворянское происхождение и сейчас является качеством, которое ценится или подчеркивается, а аристократические титулы по-прежнему продаются. Я сказал также, что мой отец имел поместье Колодно в Швенчёниском районе. Это имение было национализировано, когда Красная Армия в 1939 году вступила на территорию Западной Белоруссии. Я весьма много распространялся о том, как не по собственной воле мы оказались в Северном Казахстане и в каких колхозах работала моя мать. Я объяснил, что аттестат зрелости получил в Груйце, под Варшавой, а экзамен на звание магистра сдал в Варшавском университете в июне 1962 года.
Когда я назвал Груйце, старший из полицейских, который немного говорил по-польски, очень оживился. Он сказал, что хорошо знает этот городок, так как во время второй мировой войны в течение нескольких лет служил недалеко от него на полевом аэродроме. Хвалил окрестности, городок, свиной копченый бочок, самогон. Позднее я уже привык к тому, что в ФРГ многие мужчины старшего возраста, те, которые в 1939—1945 годах подлежали мобилизации, встретив поляка, любят вспоминать о своем пребывании на наших землях и искренне удивляются, когда собеседник принимает их рассказы без энтузиазма.
Для меня не были неожиданными и последующие вопросы. Я объяснил, что, защитив диплом на историческом факультете, остался студентом и уже почти окончил первый курс отделения германистики. Во время летних каникул в августе 1963 года мне удалось воспользоваться приглашением от знакомых в Великобританию, где я провел более трех месяцев. На обратном пути остановился в Кельне, так как решил просить политическое убежище в ФРГ.
Допрашивавших меня полицейских заинтересовало мое пребывание в Лондоне. Они захотели узнать, что я там делал. Здесь я также не должен был ничего выдумывать, чтобы удовлетворить их любопытство. Мои знакомые не были людьми зажиточными, и мне не хотелось быть для них обузой. Во время учебы в университете я подрабатывал, нанимаясь ремонтировать квартиры у людей, которые обращались за подобного рода услугами в наш студенческий кооператив. Я занимался этим часто и набил руку на покраске стен, окон и дверей. Эти навыки очень пригодились в Лондоне. При помощи знакомых мне удавалось находить клиентов, так как по сравнению с английскими мастеровыми я выполнял заказы за полцены. Таким образом я создавал себе новую «легенду». Зарабатывал шиллинги на свое содержание и, кроме того, сумел отложить немного фунтов, чтобы иметь кое-что на первое время в ФРГ. Конечно, я не упомянул о том, что в Центре очень обрадовались, когда весной 1963 года я рассказал о приглашении, которое совершенно случайно получила моя мать из Великобритании. Благодаря такому стечению обстоятельств отпадала необходимость выдумывать или создавать «легенду», объясняющую, как и почему я оказался на Западе.
Кельнские полицейские поинтересовались, сколько я заработал в Великобритании и удалось ли мне сделать какие-либо сбережения. Я назвал сумму, которую они тут же записали. На следующий день я убедился, что они интересовались моими финансами не случайно.
После подписания протокола я подвергся аресту. Это был не арест в буквальном смысле — со всеми ритуалами, сдачей всех личных предметов на хранение и т. п. Просто мне велели забрать все вещи и заперли в камере. Это была одиночка. Вечером я даже ее не осмотрел как следует. Я чувствовал себя очень усталым, и мне казалось, что я усну тотчас же, как только переоденусь в пижаму и улягусь на топчан. Но сон пришел не скоро. В Центре меня предупредили о возможности ареста, поэтому заточение в камеру не было для меня неожиданностью. Впрочем, я никогда не был настолько наивным, чтобы думать, что каждого перебежчика из социалистических стран на Западе встречают с букетом цветов, в котором спрятан чек на сумму,
оканчивающуюся несколькими нулями.Я лежал на топчане и размышлял. Память подсовывала мне свежие сцены моего пребывания в Лондоне.
…Вместе со знакомыми и их друзьями я бродил по городу на Темзе, заходил в клубы и пивные, в которых обычно собираются поляки. Одни, как я понял, посещают эти заведения, чтобы поесть польские национальные блюда, выпить польской водки; другие — чтобы после тяжелой работы на заводах, фабриках, в мастерских и конторах оказаться вновь среди людей, для которых они по привычке все еще являются «капитанами», «старостами», «председателями». В целом этом зрелище немного печальное, немного смешное. Беседы, которые я там вел, явились как бы продолжением моей учебы. До сих пор в Варшаве я был человеком, который, не оглядываясь на последствия, почти всегда говорил то, что думал. Потом я должен был сразу перестроиться и помнить, что нужно действовать в соответствии с принципом: «С волками жить — по-волчьи выть». Я понимал, что такой тактики я должен придерживаться как офицер разведки, придерживаться долго, в течение многих месяцев, и что это просто необходимо.
В этих «польских» заведениях бывают дамы и господа, отличающиеся большим любопытством. Это любопытство, однако, является не чертой характера, а профессией. Отличить тех, которые о положении доцента Б. в Варшавском университете спрашивают потому, что он является мужем их двоюродной сестры, от тех, которых такая информация интересует не по сентиментально-семейным причинам, почти невозможно. Впрочем, это не входило в мою задачу.
Ведь могло случиться — о чем я постоянно помнил, — что мои высказывания на Темзе попадут в досье ЦРУ. Поэтому пару раз в различных беседах мимоходом я упоминал о том, что подумываю не возвращаться в Польшу. Я не знал, может ли это помочь в моих будущих хлопотах о получении убежища, однако считал, что не повредит наверняка. Просто я хотел увидеть реакцию собеседников. Эти беседы я рассматривал как психологический эксперимент. Меня удивила разнородность ответов. Мужчина, который обычно ругал красных, выбранил меня публично:
— О чем вы думаете? Страна затратила на ваше образование капиталы, а вы хотите свои способности продавать другим! (В таком духе он разговаривал со мной добрых четверть часа.)
Однако порой меня похлопывали по плечу, обнимали, говорили:
— Чем больше таких молодых людей, как вы, изберет свободу, тем быстрей мы скрутим шею красным.
Такие заявления варьировались в зависимости от взглядов и темперамента собеседника, однако всегда подчеркивалось, что меня на Западе ждет прекрасное будущее. Во время этих бесед меня смешила и невольно раздражала общая фраза: «Избрать свободу».
Я хорошо помню, что, засыпая в арестантской камере в Кельне, сказал себе: «избранная свобода» начинается с каталажки. Эту фразу я повторил несколько раз…
Проснулся я на рассвете. Следовало что-нибудь сделать, чтобы не ждать пассивно. Я захотел обратить на себя внимание и начал стучать кулаком в дверь. Пришла какая-то женщина, кажется уборщица, а может быть сторожиха, и изругала меня на кельнском наречии. Это трудный диалект, непонятный даже для многих немцев. Из быстрого потока ругательств я ухватил только то, что я мерзкий пьяница, которого справедливо посадили и который заслуживает того, чтобы всю жизнь провести за решеткой. Сидеть я должен тихо, а если нет, то меня сейчас так разукрасят, что я долго буду помнить, что такое порядок. А вообще сейчас лишь шесть часов утра, господа приходят в восемь, и когда придут, то займутся мною. А сейчас я должен сидеть тихо и заткнуть плевательницу, если мне жаль своих костей.
Я предпочел не проверять, насколько эти угрозы реальны. Двое мужчин, которые допрашивали меня, появились без нескольких минут восемь. Они застали меня выбритым и освеженным, что, впрочем, заметили и прокомментировали. Привели в комнату, где допрашивали накануне.
— Может быть, вы вспомнили что-нибудь, что хотели бы добавить в протокол? — спросили меня скорее по обязанности, без интереса. Затем заявили: — Мы с вами закончили. Теперь вы поедете в лагерь для беженцев в Цирндорф. Это недалеко от Нюрнберга. У вас есть, мы слышали, фунты и марки. Дайте, пожалуйста, деньги, мы купим вам железнодорожный билет. Каким классом вы хотели бы ехать?
Тогда я понял, почему накануне меня так тщательно расспрашивали о моих финансовых запасах. Между прочим, я не мог не подумать со своего рода восхищением о чиновничьей предусмотрительности моих хозяев. Они хотели сэкономить своему государству даже те несколько десятков марок, которые должны были бы израсходовать на билет из Кельна в Нюрнберг. Если бы мой кошелек был пуст, то я поехал бы в лагерь за счет правительства ФРГ. С подобными явлениями я позднее встречался много раз.
Еще немного, и я спросил бы своих «опекунов», должен ли я также заплатить за ночлег в камере и завтрак, состоявший из кофе и куска хлеба с колбасой. Однако я вовремя сдержался, не будучи уверенным, что чувство юмора присуще кельнским полицейским чиновникам. Относительно этого у меня есть сомнения даже сегодня, после семи лет, проведенных в ФРГ.