Семья Машбер

Это был Аврам Люблинский — так его называли. Он прошел весь путь пешком не из-за нехватки денег и не потому, что не смог достать подводу, — нет, он постоянно ходил пешком, то ли по обету, который он дал, то ли по другой причине. В те времена с подобными людьми такое случалось нередко.

Аврам всегда шагал быстро, стремительно, никогда не чувствуя усталости, потому что, во-первых, его влекли вперед мысли, а во-вторых, для такого молодого и сильного человека даже долгое хождение особого труда не представляло.

Войдя к Лузи, он прежде всего, как водится, поздоровался, даже не снимая пальто, и только потом, когда он разделся и остался в длинном, до самого пола, кафтане, стало видно, насколько высок этот человек и в сравнении с Лузи, который был выше среднего роста, и в сравнении со стенами комнаты, где он головой почти касался потолка.

Хотя он и сейчас держал голову чуть склоненной к полу, казалось, что, обращаясь к нему, нужно смотреть снизу вверх.

Аврам был одет в черный кафтан, сшитый из добротного сукна, и, несмотря на пешую ходьбу, а также на то, что постоялые дворы, где он останавливался, и люди, с которыми он встречался, особой чистотой не отличались, ему все же удавалось сохранять приличный вид и выглядеть гораздо чище и пристойнее других ему подобных.

Это объяснялось его богатством: сын состоятельных родителей, зять очень богатых людей из далекого польского города Люблина, где он родился и женился, Аврам, несмотря на все это, по каким-то причинам — под чьим-то влиянием или по собственному побуждению — отошел от своих родителей, от тестя и тещи, от жены и детей, покинул их, примкнул к приверженцам Лузи и стал среди них широко известен.

Причин для этого было много.

Говорили, что он неоднократно бывал в Земле Израильской. Рассказывали, что в первый раз по прибытии туда, будучи совсем еще молодым человеком, Аврам, едва сойдя с парохода на берег, кинулся на землю, стал целовать ее и плакать; его попутчики и приехавшие вместе с ним родственники — приверженцы той же общины, что и он, которым Святая земля была не менее дорога, чем ему, — стояли, затаив дыхание, смотрели на Аврама и видели, что человек на грани помешательства… Все понимали, что его необходимо оторвать, взять под руки, поставить на ноги и уговорить уйти отсюда, не то это плохо кончится.

Но и потом, когда его уговорили подняться, он часть пути прошел на коленях, не желая вставать на ноги, чтобы не попирать Святую землю.

Рассказывали также, что, приехав туда с крупными деньгами, привезенными из дому, с твердым намерением исходить всю страну вдоль и поперек, Аврам нанял местного жителя, нееврея, дабы тот водил его от берега, на который он высадился, до противоположного берега Иордана — вширь и от края до края вдоль.

Проводник его водил, а однажды неподалеку от Иордана Аврам подвергся серьезной опасности: на него напал разбойник на коне, уроженец здешних мест, приставил к груди длинное копье, и, если бы за Аврама не заступился проводник, ему пришлось бы распрощаться с жизнью.

Спасение обошлось недешево: все, что Аврам привез с собой, вплоть до одежды, кроме одной только рубахи, пришлось отдать разбойнику. Родители, конечно, возместили утраченное, прислали еще денег, большую часть которых Аврам раздал неимущим, но особенно он истратился, когда прибыл на могилы святых — например, на могилу ребе Шимона бен Иохая, ребе Меира Чудотворца и других, где городские нищие и вечные побирушки налетели на него, точно мухи, а он щедрой рукой раздал все, что имел, и потом ему снова пришлось прибегнуть к помощи родителей, истративших на эту поездку сына целое состояние.

Еще рассказывают, что, прибыв к Стене Плача и увидав ее развалины со старыми, обросшими мхом камнями, он, как и в день, когда сошел с корабля на берег, припал к одному из камней — сначала лбом, потом всем телом — и долго не мог оторваться от него, как человек, припадающий к телу усопшего любимого человека, которого хотел бы собственным теплом вернуть к жизни.

Он надолго остался в стране, посещал места, упоминаемые в священных книгах, ходил на развалины, служившие — по его представлениям — прообразами врат небесных.

Никто не знает, что именно привело молодого и богатого человека к столь горячей набожности: прегрешение ли, за которое он себя так сурово казнил, или другая причина, — но чувствовалось, что он всегда готов без всякого сожаления разбить о каменную стену свою молодую и крепкую голову.

И еще рассказывали, что в конце концов он там примкнул к тайному обществу «десяти братьев», заключивших союз и обязавшихся поддерживать друг друга: если одного из них призовут на суд Божий и приговорят его к наказанию в аду, то и всем остальным следует разделить с ним эту участь. Договор был подписан всеми десятью членами не так, как обычно подписывают договоры, — чернилами, а кровью из пальца, отчего их и прозвали «кровными братьями»…

И еще много чего рассказывали: например, то, что Аврам и в Риме побывал. В Риме?

Да, он, как и все «браславцы», сошелся с членами другой общины — «радзинцами», которые требовали от своих приверженцев, чтобы те вплетали в кисти синюю шерстяную нить, чего никто в то время себе не позволял, потому что все верили, что «хилазон» — улитка, дававшая красящее вещество синего цвета, которое использовали для окрашивания этих нитей, — со времени разрушения Иерусалимского храма исчезла бесследно. Однако «радзинцы» считали, что улитка существует, они ее нашли, и из-за этого возник крупный спор между ними и другими общинами.

И вот, чтобы установить сходство между имевшейся синей шерстью и шерстью древних времен, «радзинцы» послали несколько человек в Рим, где хранился сотканный из синей шерсти занавес из Иерусалимского храма, — он был захвачен римлянами вместе с другими святынями и находился, как говорили, в кладовых Папы Римского.

Добились ли чего-нибудь в Риме или нет, никто не знает, но денег, уйму денег стоила сама по себе поездка. Большую часть этих расходов взял на себя Аврам Люблинский. Эта и другие подобного рода траты довели родителей, а также тестя и тещу его чуть ли не до бедности.

Но это не важно: бедность так бедность, сын им и в бедности дорог, и даже теперь, когда он покинул дом, жену и детей, забросил дела и скитается с места на место в качестве попечителя небольших групп сектантов, — даже теперь, когда родители его истратились почти до последнего гроша, они еще сохранили к своему сыну достаточно любви и преданности, чтобы время от времени вспоминать о нем и поддерживать его всем, чем только возможно, всем, что осталось от прежнего благополучия, и не упускать его из виду.

Аврам и сейчас еще получал от них значительную помощь: это было видно по его дорогой добротной одежде и по его внушительному виду, свидетельствующему вовсе не об измождении и нужде, которые испытывали все другие приверженцы общины.

Когда Аврам вошел, снял пальто и остался в кафтане, Лузи, как следует разглядев, очень ему обрадовался, словно увидал самого себя — молодого, тех же лет, что и Аврам сейчас, оживленного, с шумными и быстрыми движениями, в которых чувствовалась сила, расточительная, переполняющая и щедрая.