Семья Машбер

Ешьте, почтенные, — говорил он иной раз мягче, — наедайтесь, да еще с собой прихватите, знайте и помните, что едите вы не чужое, а Божье и свое собственное!

А когда бедняки наедались до отвала, а их карманы и торбы набивались доверху, Сроли кричал слугам:

— Люди голодны! Подать сюда, да побольше!

А когда стол опять заваливали всевозможной снедью, а бедняки собирались расходиться по домам, Сроли как бы нечаянно цеплял пуговицей кафтана бахрому скатерти, делал шаг, другой, а скатерть и все, что на ней было, — вся еда вместе с посудой, летело на пол и разбивалось вдребезги.

Кроме самого Господа Бога, он больше никого не боялся — ни праведников, ни ревнителей благочестия, ни других представителей Бога на земле. Смеялся над ними и особенно издевался над знаменитыми цадиками, которых посещают и почитают богачи. Верующих бедняков он никогда не задевал. Веруют, и пускай себе веруют. Но с богачами он в разговорах не стеснялся.

Сроли почти всегда молчал, и никто не мог похвастать, что слышал от него что-либо, кроме ругательств и проклятий. Но когда дело касалось богачей, Сроли мог — будь то в синагоге или в другом многолюдном месте — ворваться в разговор и во всеуслышанье наговорить такого, что одни в испуге отворачивались от него, как от заразы, а другие не в силах были оторвать от него глаз и, застыв, смотрели ему в рот.

Похоже, что Сроли объездил весь свет, все сам видел, а чего не видел сам — слышал от других, а если не слышал, то догадывался. Да и вообще он, казалось, видит сквозь стены и слышит за версту. Иной раз, как бы войдя в транс или когда на него находило безумие, он присоединялся к группе стоявших в кружок набожных евреев и начинал скабрезные рассказы об известных ребе. В городе говорили, что безнаказанно такие рассказы остаться не могут. И однажды Сроли чуть не поплатился за свой язык, — во всяком случае, он получил серьезное предупреждение.

Как-то в летний день он сидел у знакомого в доме недалеко от реки. И вдруг стало темно, мрачная туча надвинулась, столбом поднялась пыль, и разразилась гроза. В комнате, где за столом сидел Сроли, неожиданно раздался отчаянный грохот… Сроли подумал было, что обрушилась крыша или земля раскололась. Но в эту же минуту в раскрытую дверь влетело белое пламя, огненным вихрем пронеслось над его головой, закрутилось, завертелось по комнате, словно в поисках выхода, и вырвалось наружу через открытое окно.

Сроли не из пугливых, но от неожиданного грохота по спине у него побежал холодок. Он снял шапку, провел рукой по голове, и в одно мгновение поседевшие волосы отделились от корней, посыпались на пол и на одежду. Сроли поднялся и подошел к окну. Он увидел, что столетняя согнутая верба у реки, давно уже высохшая, сломана пополам, одна ее половина рухнула в реку, а другая горела как свеча. Некоторые верующие говорили потом:

— Видите, реб Сроли, это вам за ваши богопротивные разговоры… Это только пока предостережение! Сначала волосы, а потом и голова…

В ответ же он только смеялся и с обычной злостью отвечал:

— Волосы? А к чему мне они? Без них мне удобнее, легче, мыслям свободнее, а о голове моей прошу не беспокоиться. А кто беспокоится, тот глуп, и пусть он носится со своей глупостью на доброе здоровье.

С той поры шапка Сроли еще больше надвинута на левую сторону. Молчит он еще упорнее, все так же ненавидит то, что и раньше не терпел, все так же не жалует дома богачей. Он принял за правило поступать, как ему угодно, и правило это вынуждены были признать все знатные горожане и богачи, хотели они этого или нет. Хоть он, мол, им и враг, но входить в их дома он имеет полное право. Он имеет право, не ожидая приглашения, усесться за любой, самый изысканный стол, остаться ночевать, где и у кого и когда он пожелает, жить в любом доме, сколько ему угодно. Ему нельзя отказать. Так повелось издавна.

Свою ненависть и вражду он выражает открыто и прямо. Иногда, в очень редких случаях, в какой-нибудь большой праздник, Сроли, прервав общее веселье, пускался в пляс, обязательно с каким-нибудь нищим… Он вытаскивал из-за стола робкого нищего и танцевал с ним, да так, что все присутствующие не могли глаз оторвать от них, он мучил своего партнера, пока того седьмой пот не прошибет. После этого он обращался к нему нарочито громко, чтобы все слышали:

— Так запомни, что я тебе предсказываю, тебе, бедняку, и всем другим беднякам… Посмотри на них хорошенько… Все они пойдут… — Он обрывал фразу на полуслове, указывал на хозяев дома и на их гостей и затем после выразительной паузы добавлял: — На каторгу, в кандалах!..

На свадьбы бедняков, в самый разгар бедного веселья, он являлся непрошеным гостем, вырастал, как из-под земли, в своем длинном кафтане землистого цвета. Его там не знали, мало кто и слышал о нем, но он говорил:

— Я пришел повеселить жениха и невесту.

— Пожалуйста! — отвечали ему удивленно.

Тогда он доставал из кармана деревянную дудку, которую, наверное, купил когда-то у пастуха, и начинал играть.

Было интересно смотреть, как он держится. Сроли, конечно, не был музыкантом, музыка не была его специальностью, но он ловко перебирал пальцами, и дудка звучала чисто. Тело его как бы не принимало участия в игре. И не только тело, но и лицо ничего не выражало, словно застыло. Присутствующие с удивлением глядели на него и начинали понемногу пугаться неподвижного вида Сроли. Но он ни на кого не обращал внимания, как если бы не люди окружали его, а была перед ним зияющая пустота.

Играл он печально, так печально, что многие женщины, которые вообще мягкосердечны, переставали замечать играющего, а только слышали грустную мелодию и начинали плакать.

Тихие звуки, которые издавал этот древний, примитивный пастушеский инструмент, приносили в бедный домик нечто особенное: дыхание леса, аромат полей…

Всем, гостям и хозяевам, казалось, что они перенеслись в какой-то иной мир. Сроли умел заставить забыть обо всем, но никогда он этим не злоупотреблял.

Обычно бывало так: едва заметив, что внимание слушателей поглощено его игрой, Сроли тут же умолкал, так что аудитория оставалась в недоумении. А Сроли спешил к невесте, протягивал руку, будто просил заплатить ему за игру. Но никакой платы, никаких денег ему не надо было.

— Заплати мне танцем, невеста!

Невеста смущалась, не знала, как ей поступить. Тогда он простирал другую руку к гостям, как бы призывая их ответить.

— Конечно, конечно, заплати! — кричали все.

И невеста шла с ним танцевать. Он с ней поступал так же, как с нищим в богатом доме, танцевал до тех пор, пока невеста не выбьется из сил. Зато она на всю жизнь запоминала этого человека в кафтане землистого цвета. И в трудные годы тягот и лишений она этот танец связывала с лучшим воспоминанием о своей свадьбе.

После этого Сроли усаживали за свадебный стол, старались угостить всем, что было приготовлено к свадьбе, но он никогда не дожидался конца свадебного пиршества. Перед уходом всякий раз отзывал в сторону кого-нибудь из родных невесты и вручал свадебный подарок для невесты: серебряный рубль, бокальчик или какую-либо другую вещицу из серебра. Были ли эти вещицы его собственными, мы не знаем. Но если правда, что ради этого, как говорили люди, кое-где в богатом доме из буфета, где хранилось серебро, порою исчезала какая-нибудь вещь, — то и это не беда. Ни мы, ни богач, ни его дети, ни тем более сам Сроли по этому поводу не переживали.