Семья Машбер

Однако он не пошел к Шолому-Арону: после того, что было в первый раз, он вспоминал о Шоломе-Ароне с недобрым чувством. Не пошел он и к кабатчику Захарии, так как у Захарии был кабак «стоячий», то есть такой, где можно только на ходу перекусить, а для того, чтобы удобно расположиться и посидеть, места не было. Поэтому Сроли направился к Иоине — идти хотя и далеко, но зато можно по пути вспоминать Мойше Машбера, представлять себе, как он выглядел у нотариуса, когда составляли договор, и как — сейчас, после этого.

Он догадывался, что среди прочих мыслей Мойше Машберу приходит на ум также мысль о Цале Милосердом… Рассказывали, что каждый раз, когда кто-нибудь в городе собирается объявить себя банкротом и готовится продать лавку или магазин — а такие дела обычно проделываются ночью, когда никто не видит и когда при лампе или свече в кладовой упаковывают товары, взвешивают, меряют, считают и пересчитывают, прежде чем передать их в распоряжение нового хозяина, — в такие минуты, рассказывают, раздается стук в дверь… Люди пугаются, но тут же понимают, что это Цаля, которому известен час, когда следует явиться и получить свою долю, — в противном случае он стращает тем, что пойдет сейчас и донесет, созовет всех кредиторов, весь город разбудит, устроит скандал… Все это знают, и ему открывают, но он не входит, а только просовывает в щель руку, что означает: надо заплатить, чтоб не лаял… Кладут в руку столько, сколько считают достаточным… Впрочем, каждый раз Цаля заглядывает в ладонь и произносит: «Мало!»… Значит, придется добавить, иначе он не уйдет и будет стоять с протянутой рукой, что в такую минуту, при одной-единственной зажженной лампе в лавке, очень неприятно и вряд ли желательно.

Да, Мойше Машбер уже, наверное, видит протянутую руку Цали… Видит и Шолома Шмариона, который хоть руки и не протягивает и как будто старается оставаться в тени от скромности, чтоб его не видели, но орудует не хуже всякого Цали, а в случае с Мойше Машбером не спускает подстерегающего глаза с конторы — на всякий случай, а вдруг «начнется», и тогда нужно не опоздать, не упустить подходящий момент…

Мойше Машбер, думал Сроли, наверняка знает, что и такие, как Котик, уже давно вертятся возле конторы и возле дома, чтобы не прозевать момента агонии и в нужную минуту схватить то, что подвернется под руку… Они делают это сами или нанимают людей вроде Шмулика-драчуна, которые стерегут, бодрствуют… Из-за них Мойше Машбер в последнее время, по пути из дома в контору и обратно, поминутно оборачивается, будто опасается, как бы какой злоумышленник не бросил ему вдогонку позорную кличку, обидное слово или еще что похуже. Так, направляясь к Иоине, думал о Мойше Машбере Сроли Гол. Когда Сроли наконец вошел в кабак и велел подать то, что в кабаке подают, он начал пить за себя и за Мойше, как если бы тот сидел рядом, за компанию, или как если бы у Сроли на плечах, помимо собственной, была и голова Мойше.

Надо полагать, Иоина знал, каково положение Сроли Гола в городе и каково его положение сейчас при Лузи… Поэтому, увидав его под своей крышей, Иоина обрадовался, хотя плохо понимал, что с ним делать и настала ли пора для таких дел, но он испытывал чувство, какое испытывает охотник, когда видит, что жертва уже недалеко от западни…

Выпив одну за другой две стопки, Сроли, как и в прошлый раз у Шолома-Арона, стал разговаривать и объясняться со стопкой… Он говорил, а Иоина подмигнул единственному посетителю, бывшему тогда в кабаке, чтобы тот подвинулся ближе и прислушался к монологу Сроли.

Посетитель — бездельник с приподнятыми плечами и особым взглядом из-под надвинутого козырька — в ответ на предложение Иоины пододвинулся к Сроли и мигнул Иоине: будь, мол, спокоен, рыбка клюет, и какое бы слово Сроли ни произнес, он его мимо уха не пропустит.

Сроли, давно уже не пивший вина, чувствовал, что у него на плечах две головы — своя и Мойше Машбера. После первых же стопок Сроли захмелел, в сознании у него все перепуталось, и он стал говорить за двоих, еле ворочая языком.

— А на кой черт ему все это нужно было? Можно подумать, он разбойник, злодей, который не может успокоиться, пока не увидит кровь своей жертвы. Он словно несет в себе ненависть оскорбленного и не может ни забыть, ни простить обиду… Да ничего подобного! Убей меня Бог!.. Нет, он не разбойник, Сроли, и обида здесь роли не играет. Клянусь вином, которое пью, что не в этом причина. Причина, возможно, в том, что я, Сроли, назначен свыше в наказание ему и выполняю предначертанное помимо собственной воли, подобно тому, как бич исполняет волю направляющей его руки: я — бич Провидения, и если так, то готов поклясться, что виновный уже достаточно наказан… Что? Я видел однажды Мойше у брата и представил себе его в тот момент, когда к нему явился Шмулик-драчун, который потом рассказывал, что должен был основательно напиться, прежде чем взяться за выполнение поручения Котика. И как ни мягко он тогда с ним обошелся, как осторожно ни вел себя в доме Мойше Машбера, он все же так стукнул пьяным кулаком по столу, что зазвенели стекла в буфете и на окнах. Ну а сегодня лежавший у него в кармане договор казался чуть намокшим от слезы, которую Мойше Машбер — так ли, нет ли — уронил… Но ведь по глазам его видно было, что это — слеза… Может быть, тебе довольно, Сроли, исполнять роль бича? Может быть, та чаша выпита уже до дна? И может быть, тебе следует поднести ему другую чашу — в утешение?

— А? — снова обратился Сроли к Мойше Машберу, как бы спрашивая его согласие.

— Да! — показалось ему, отвечал тот, и Сроли обернулся к сидевшему рядом человеку, которого по ошибке принял за помощника кабатчика. Он обратился к нему с просьбой подать еще стакан вина: он должен угостить близкого друга.

— А? Что он там говорит? — спросил Иоина у посетителя, которому поручил наблюдать за Сроли.

— Ни слова не могу разобрать. Еще стакан требует, — наконец ответил он и подмигнул, ткнув себя пальцем под горло и указав на Сроли, — он, мол, готов, основательно выпимши…

— Поди подай и слушай…

— Зачем?

— Надо. Велят — делай!

Когда он принес Сроли вина, тот с удивлением посмотрел на стакан, так как уже успел забыть о том, что требовал минуту назад. Принесший вино сказал: «Стакан… Ведь вы просили стакан…» Тогда Сроли вспомнил: да, да, правильно… И стал неверной рукой наполнять до краев стакан, предназначавшийся Мойше Машберу, другу, о котором он чуть было не забыл.

В кабаке было тихо. Днем сюда никто не заходил, и только Иоина дежурил за стойкой, сняв в себя верхнюю одежду и выпустив рукава рубахи наружу, да еще сидел тот бездельник, который подал Сроли стакан. Сроли был пьян, он все время водил у себя перед глазами пальцем, как бы грозя самому себе, но тут же забывал и об угрозе, и о пальце. Получив стакан, он наполнил его и обратился к воображаемому собутыльнику, который, казалось ему, стоит напротив:

— Пейте и не плачьте, Мойше Машбер, так как тот, что с бичом, имел в виду, наверное, не только вас, но и других вам подобных: намек на то, что находящиеся внизу могут оказаться наверху, а те, что наверху, — спуститься вниз… Что же касается меня, Сроли, орудия наказания, то, поверьте, невелика честь исполнять поручения и быть вещью, которой касаются малопочтенного места хотя бы весьма почтенного человека… Мне это не пристало и доставляет мало радости, и если хотите знать, Мойше Машбер, то я, Сроли, все это делал и ворвался в вашу судьбу для того, чтобы вырвать бич из рук Провидения, против которого питаю недоброе чувство… Видя, как оно ни за что возносит людей на вершины славы и швыряется судьбами, я однажды хотел встать на его пути, бороться против его неизбежности и не допускать произвола… Вероятно, я сделал это не ради вас, Мойше, а ради вашего брата Лузи, который (скажу вам по секрету) мне очень, очень дорог…

— Что он там болтает? — спросил Иоина, кивнув бандиту, и, не удовлетворившись кивком, вышел из-за стойки и приблизился к столу, за которым сидел Сроли и беседовал с самим собою.

— Ни единого слова не понимаю… Лопочет с каким-то там Мойше Машбером, говорит: секрет… бич… порка… Кнутовище… И еще холера его знает что…

— Не понимаешь? Ну, дай мне… — Иоина занял место бандита и стал прислушиваться к речам Сроли.

— Так вот, — продолжал Сроли, не замечая того, что за ним наблюдают, — быть розгой в чьей бы то ни было руке я считаю не слишком большой честью, а хотел я — да будет вам, реб Мойше Машбер, известно — не капризу своему потакать и не делать кому-либо назло, но только сказать то, о чем однажды было договорено в доме у Лузи. А то, что вам это не пристало, что это унижение, что об этом станут люди говорить и что у вас по этому поводу есть не слово, а слеза, — так ведь что поделаешь? Бывали случаи и похуже: видали мы таких, которым терять было нечего и которые слетели с более внушительных высот, чем та, откуда падаете вы… Во всяком случае, для таких людей, как я, подобные вещи не стоят большой молитвы, и могу вам обещать, хоть я и не Бог, что плач ваш будет кое-где услышан…

А? Я снова плачу? Ну, значит — далеко заехал, напился, голову потерял и должен прилечь… Нет, не вы, Мойше, а я, Сроли. А то меня здесь почтут за пьяницу и будут обо мне плохого мнения.

А-а, — он обернулся и увидал позади себя обоих — Иоину и его сообщника, — а, люди добрые, что скажете насчет того, чтобы прилечь? Здесь, на месте. Домой мне сейчас не добраться.

— А почему нет? — сказал Иоина. — Если только у вас есть чем заплатить за подушку и за ночлег.

— Есть, конечно, есть! А как же даром? — И Сроли стал расплачиваться за вино, которое пил, и за ночлег, который ему обещали тут же предоставить.

Он платил и переплачивал, конечно. Но и после этого у него в руках оставалось так много, что у клиента Иоины глаза разгорелись, как у кота в темноте, когда он увидел, что может без риска заполучить то, в чем такие типы постоянно испытывают нужду, — деньги.

— Отведи его к Брохе, — сказал Иоина.

И бандит взял Сроли за руку, так как тот попытался встать, но тут же опустился на стул, потеряв равновесие.