Сентябрь

Нелли Фирст так странно смотрела на нее, что Гейсс под конец потеряла нить своей речи. Они посидели несколько минут молча, пристально глядя друг на друга. В этом чересчур уютном будуаре было тихо; подушки, сваленные в кучу на низкой тахте, креслица, слишком маленькие для могучего зада Гейсс, ковры; лампы, расставленные по углам, горели ясным светом; отражаясь от розоватого потолка, свет этот мягко, неназойливо оседал на лицах, не хуже косметики стирая морщины и придавая глазам невинное и вместе с тем чувственное выражение. Война была отсюда далеко, трудно говорить о ней в комнате, где ни один предмет не затронула буря, бушующая уже целую неделю. «Казик прав, — подумала Гейсс, — они здесь готовятся к новой обороне Ченстохова…»

Нелли неотступно смотрела на Гейсс, ловила каждый признак неуверенности в ее глазах. Гостья чувствовала себя неловко, она кашлянула, пересела на тахту, переставила свои ноги-коротышки. Она понимала: нужно что-то сказать, любую чепуху — и ничего не могла придумать, ее бросало в жар от страха, что она выболтает страшную тайну, которую взвалил на нее Бурда.

— Значит, плохо? — вдруг спросила Фирст. — Плохо на фронтах? Что вы говорите? Не верю…

Она сказала это таким тоном, что у Гейсс мурашки пробежали по коже. Внезапно ей пришло в голову, что Бурда нарочно дал ей это опасное поручение; она ему надоела, и он решил ее убрать таким, слишком даже простым способом. Ведь эта любовница «серого кардинала» польской армии может сейчас позвонить своему могущественному покровителю и передать в руки контрразведки опасную особу, сеющую панику. Гейсс злилась на себя за то, что так легко попалась на удочку Бурды. Правда, за минувшую неделю она пережила столько разочарований и унижений, что потеряла всякую способность к сопротивлению. Несколько словечек, несколько угроз, одной напыщенной фразы оказалось достаточно, чтобы неблагодарный Казик опутал ее, слабую женщину.

Фирст не спускала с нее глаз, и взгляд ее становился все более тяжелым. Гейсс еще минуту защищалась, а потом капитулировала. Торопливо, перескакивая с середины одной фразы на конец следующей, она объясняла не Фирст, а ее горящим от напряжения глазам, почему только эвакуация, только уход всех мужчин из Варшавы может принести спасение. Она верила в то, что говорила, и ее хаотическая проповедь звучала взволнованно. Она верила, потому что ее ум закалился в бьющих на эффект приемах; она приучила себя искать смысл в красном словце и не устояла перед головоломным планом Бурды, в самой головоломности его усматривая лучшее доказательство его обоснованности.

Итак, она трещала без умолку, спешила, захлебывалась, добавляла к известным фактам собственные, довольно скудные наблюдения, почерпнутые у отставных капитанов и люблинских сержантов и наскоро перекрашенные в безнадежно черный цвет. Гейсс болтала, выкладывала карты на стол, у нее едва хватило присутствия духа, чтобы не назвать имени своего шефа. Она увлеклась, раскудахталась и не сразу заметила, как удивительно изменилось выражение глаз у ее собеседницы.

Она по-прежнему смотрела на Гейсс, но во взгляде ее уже не было недавней настороженности и напряжения. Теперь в зеленоватых глазах Нелли появлялись и гасли искорки недоверия. Произошла какая-то разрядка. Гейсс тотчас это почувствовала и замолчала. Фирст на мгновение опустила глаза и закусила губу. Гейсс показалось, что по лицу ее собеседницы пробежала и тут же исчезла тень улыбки. А потом Фирст снова заговорила:

— Значит, эвакуация? Правильно ли я вас поняла? В этом единственное спасение? Вы действительно так считаете?

— Ну конечно же! — воскликнула Гейсс. — Впрочем, дело не во мне… — Она прикусила язык и попыталась загладить свой промах: — Речь идет о стране, понимаете, о Польше…

— И вы думаете, что я…

— Именно! Вы! Вы ему объясните! Держаться за Варшаву бессмысленно! Мы погубим людей! Только вы, только вы! Он человек подозрительный! Про других он скажет: интригуют, хотят подставить ножку…

— Только я? — повторила Фирст. — Спасение родины? Вы меня простите, я так вас ценю. — Тут она словно поперхнулась. — Вопрос очень важный, если вы настаиваете, чтобы я переговорила с Рышардом… Вы понимаете, какая ответственность? — По ее лицу снова пробежала тень, она с усилием раз-другой глотнула слюну, лицо ее стало почти суровым, и внезапно Фирст выпалила: — Я должна знать, по своей ли инициативе вы пришли сюда.

Вопрос захватил Гейсс врасплох, она уже начинала верить, что игра удалась, что страхи ее были напрасны. Не замечая расставленной для нее ловушки, она некоторое время боролась с желанием похвастать своими связями, однако сдержалась.

— Инициатива моя собственная. Как же иначе?

Фирст наклонила голову, молниеносно разгадав смысл этих нескольких секунд промедления.

— Ваша собственная идея? — Она так быстро, во весь рот улыбнулась, словно улыбка давно просилась на ее красные губы, потом с трудом продолжала: — Я знала, какой вы зрелый политик, но не подозревала, что вы и отменный стратег! — Теперь с ее губ сорвались звучные аккорды смеха. — Вы сами, сами это придумали! Вам ничего не внушали! Никто не давал поручений! Вы сами, своими глазами день за днем наблюдали за тем, что происходит в нашем польском цирке, наблюдали, думали и придумали! Сообразили! Какая необычайная страна! — Она выкрикивала каждую фразу между взрывами бурного смеха, давилась словами, извивалась, стиснув руки, с каждым выкриком она все ближе придвигалась к Гейсс. — Что за страна! Что ни человек, то герой! Ха-ха-ха! Что ни баба, то государственный деятель! Ха-ха-ха! Сами!

— Что с вами? — испугалась Гейсс. — Что в этом странного? Несомненно, я сама. Может, я и не государственный деятель, но когда речь идет о благе родины…

— Ха-ха-ха! — захлебывалась Нелли уже другим, стальным, сценическим смехом. — Благо! Ха-ха-ха! — Она поднесла руки к лицу, длинными пальцами вцепилась в нижнюю челюсть, словно стараясь подавить приступ хохота, с минуту ее голос звучал приглушенно, потом пальцы разжались, снова раздалось: — Ха-ха-ха, ха-ха-ха! — Она упала на диван, колени ее судорожно подскакивали, а мощный, гулкий смех, от которого дрожали стекла, неудержимый, пронзительный, чудовищный, заполнил весь будуар.

Руки Гейсс покрылись гусиной кожей. Она вскочила с тахты. Доктора? В доме ни души, только смех, хохот, рыдание. Только мечущееся на диване тело. Бушующий ураган дикого восторга? Радости? Безумия? Гейсс забыла про свои прежние опасения, она уже не понимала, из-за чего беснуется Фирст, не помнила наставлений Бурды. Она испытывала обыкновенный страх, какой возникает в присутствии пьяницы, эпилептика, душевнобольного.

Фирст ее не видела. С каждым новым взрывом дикого смеха голос ее подымался выше на четверть тона, хохот становился похожим на кашель или икоту. Дальше терпеть это было невозможно. «Истеричек бьют по лицу, — вспомнила Гейсс, — а может, дать ей воды?» Она побежала к внутренней двери, заглянула в соседнюю комнату, рассчитывая найти там кувшин, и увидела пирамиду чемоданов, картонок для шляп, дорожных мешков, туго стянутых ремнями. Она не успела прийти в себя от изумления, как за ее спиной раздался визг на еще более высокой ноте, после чего Фирст сразу затихла. Телефон.

Гейсс вернулась в будуар, когда Нелли уже сняла трубку.

— Алло, — сказала она обычным, слегка утомленным тоном. — Что ты говоришь, котик? Ничего, все хорошо. Ну, значит, когда? Поторопись, поторопись! Я жду. Хватит, хватит этого развлечения. Жена Бека отправила уже пять сундуков, жена Славоя — все, только я, как всегда, последняя. Ну хорошо, хорошо, не буду приставать. Хорошо, позвоню через час, хорошо, целую…

Она встала, посмотрела на Гейсс и усмехнулась, увидев ее все еще растерянное лицо.

— Извините меня, — сказала она. — Вы не сердитесь? Нервы… Мы живем в таком напряжении всю эту неделю… Рышард, сами понимаете… Никого, кроме меня, у него нет… Я должна его беречь, он очень впечатлительный… Ну и наступает в конце концов такой момент, что… вы не сердитесь? Понимаете, я так вас люблю, считаю вас почти членом семьи. Ведь постоянно, постоянно играть — какая мука! В присутствии Рышека я притворяюсь беззаботной, для меня существует только наше великое чувство. В присутствии других я почти жена почти главнокомандующего… Пожалуй, на сцене я держусь наиболее естественно. А так, в присутствии каждого… Я должна разобраться, понять, чего от меня хотят, чтобы знать, какую роль я сама… Когда вы пришли, я думала… — Она не договорила, что-то в себе подавила и с деланной улыбкой продолжала: — Зато когда я догадалась, то сразу успокоилась. Вы не сердитесь? — Она схватила Гейсс за руку, заглянула ей в глаза. — Это получилось так трогательно… вы видели, вещи… Я уже несколько дней жду сигнала Рышека, а вы меня с таким жаром убеждаете… Ну, разумеется, разумеется, вы правы… Только… — Она снова вспомнила, что вызвало ее смех, и покачала головой: — Дверь-то открыта, а вы изо всех сил в нее ломитесь…