Сентябрь

23

В тот вечер они провели важное совещание: что делать? Овин был не хуже и не лучше других овинов, голод и усталость — такие же, как всегда; на горизонте, там, где Варшава, догорали два пожара, третье зарево, правее и ближе, только занималось.

— Наш первоначальный план, — рассуждал Кальве, — был плохо продуман. Вооруженная борьба с фашизмом при одновременном создании народного фронта под водительством рабочего класса, разумеется, есть и остается нашей задачей. Но практически…

— Практически, — прервал его Вальчак, — мы не поспеваем за гитлеровскими войсками. Они будут под Варшавой, пожалуй, раньше, чем мы…

Со вчерашнего дня они слышали непрестанный, хотя и отдаленный грохот артиллерии впереди и справа от себя; справедливость слов Вальчака была столь очевидной, что даже Кригер только пробормотал:

— Ну, это еще не известно, — но спорить не стал.

— Возникает вопрос. — Кальве чувствовал себя все хуже, даже говорил с трудом, короткими фразами, — что делать? Практически. Нашей группе.

Все молчали. Вальчак — потому что он и так знал. Сосновский — довольствуясь тем, что Вальчак знает. А Кригер вообще не любил отвечать на вопросы и ждал утверждений, чтобы их опровергнуть — диалектически!

И так как все молчали, Кальве продолжал:

— До Варшавы осталось свыше ста километров. В последнем более или менее достоверном сообщении, еще третьего дня, говорилось, что немцы ведут бои под Петроковом. Значит, надо опасаться, что сегодня они уже в каких-нибудь ста километрах от Варшавы…

— Нет, — вмешался Кригер. — Они не обязательно должны все время идти вперед да вперед. Их могут по крайней мере задержать…

— Несомненно! — Кальве махнул рукой. — Теоретически это можно допустить…

— Почему только теоретически? — Кригер уже готов был вспыхнуть. — Практически тоже…

Вальчак покачал головой.

— Практически вопрос стоит так: либо мы любой ценой проберемся в Варшаву, либо, если это не удастся, надо подумать о чем-нибудь другом.

Снова возникал вопрос. Кригер промолчал.

— Ну и что? — спросил Сосновский.

— Ну, и прошмыгнем куда-нибудь на восток…

Все молчали, Кальве кашлянул:

— Варшава будет защищаться. Иначе быть не может! Даже если правительство решило сдать ее без боя, чему у нас, впрочем, нет никаких доказательств, то в этом случае мы тем более должны быть в Варшаве.

— Разумеется! — Вальчак энергично кивнул головой. — Решаем: любой ценой в Варшаву. Если не удастся всей группой, будем добираться поодиночке. В Варшаве контакты через…

— Это наладится! — сказал Кальве. — Кто-нибудь из активистов должен же там остаться. Помните того трамвайщика, как его? Генрика?

— Левицкого? — сказали все сразу.

— Ну, хотя бы.

— Ладно! Возражений не слышу, — подвел итог Вальчак. — Следовательно, в Варшаву, группой или в одиночку. И в Варшаве в борьбе с фашистским врагом создавать народный фронт… Как в Мадриде, именно в ходе борьбы…

Едва рассвело, они двинулись дальше. Следующая деревушка была довольно большая, в конце ее виднелась школа, окруженная двумя рядами невысоких деревьев. Возле школы, плотно прижавшись к стене, стояла машина с крытым кузовом, выкрашенным в желтый цвет, на котором большими черными буквами была выведена надпись: «Варшавская потребительская кооперация».

Кальве замедлил шаг и тихо сказал Вальчаку:

— Вы идите, идите, я вас догоню.

— Что с тобой? — Вальчак остановился.

— Да так, я хотел напиться воды…

— Ну ладно! Ребята, ступайте, мы вас догоним!

Кригер и Сосновский тотчас обернулись:

— Что случилось?

— Ничего, мы хотим попить воды! — Вальчак произнес это с деланной бодростью и незаметно моргнул им и печально скривил рот.

Они вошли всей компанией во двор. В школе было пусто, только из кухни доносились голоса, там, видно, шел громкий спор. Дверь отворилась, появились две заплаканные женщины и двое мужчин — пожилой, с толстой шеей, и молодой, хилый и бледный, у обоих в глазах ожесточение.

— Воды! — с ходу сказал Кригер.

— Что тут происходит? — спросил Вальчак.

— Вы еще спрашиваете! — ответила старшая из женщин. — Варшава… — И она, рыдая, закрыла руками лицо.

— Варшава? — крикнул Кригер. — Варшава?! Что вы говорите!

— Спокойно! — сказал Кальве, огляделся и тяжело опустился на табурет. — По очереди…

— Варшава! — пояснила молодая, не сдерживая слез. — Прибежал сегодня колонист Вайхман, хвастал, что само польское правительство признает…

— Не может быть! — почти крикнул Вальчак. — Это ложь!

— Я ночью слушала радио! Выступал полковник Умястовский, говорил, если кто верит в бога, особенно мужчины, так немедленно из Варшавы… У меня даже сердце екнуло, до того жалостно он говорил…

— Ну хорошо! Это было вчера. А сегодня что передает радио?

— Испортилось, аккумуляторы…

— Ну, значит, ничего не известно! Если какой-то Вайхман хвастает, это еще ничего не доказывает. Вы что думаете? Варшаву так, ни за грош отдадут Гитлеру? Уверяю вас, мы ее будем защищать, как Мадрид!

— Вот-вот. — Молодой парень выпрямился. — Я то же говорю: Варшаву так легко не отдадут, это тебе не Краков, тут одного рабочего класса несколько сот тысяч…

Женщины притихли, было сказано еще несколько утешительных слов — и молодая даже улыбнулась. Путники напились воды. Женщины извинились, что ничем не могут их угостить: мужья в армии, хозяйства у них нет, учителя…

Все шестеро вышли во двор. Приободрившись после разговора с Вальчаком, парень — он оказался шофером — рассказал, что война застала его с бухгалтером под Мендзыхудом.

— Ну, пробираемся как можем, днем прячемся от самолетов, ночью — от грабителей. Автомобиль — штука лакомая, особенно теперь, когда все бегут. Пока удалось уберечь. Да, едем в Варшаву.

Взгляд Вальчака стал тяжелым, по-особому выразительным. Парень помялся и незаметно отозвал Вальчака в сторону:

— Вы кто такие?

— Вот тебе и на! Люди как люди. А что?

— Мне сдается… я из ППС! Но вы не подумайте, нет, нет не от Зарембы [72] . Этого седого в очках я уже где-то встречал. Может быть, первого мая в тридцать шестом? И о Варшаве вы так говорили…

72

Зигмунт Заремба (1895–1967) — один из руководящих деятелей правого, реакционного крыла ППС, публицист»