Сентябрь

4

Маркевича мобилизовали еще в марте. Он отнесся к этому спокойно. Слишком уж тяжела была его учительская жизнь в Красном, чтобы такая радикальная перемена не казалась заманчивой. В войну Маркевич не верил. Ему казалось невероятным, чтобы черные дождливые вечера, тараканы, потрескавшиеся, обмазанные глиной балки, молоко да картофель, охающая за стеной Бондарова — словом, вся эта мрачная повседневность могла бы куда-то сгинуть. Коллега Маркевича, панна Августыняк из Смолевичей, проводила его на подводе до самого Воложина. Он смотрел на ее вдруг подурневшее лицо и на сползавший на глаза платочек. Вот так история, неужели она в самом деле влюбилась в меня, Маркевича?

Он вынул зеркальце и поглядел в него. Зеркальце было такое маленькое, что в нем был виден только нос. Огромный нос, и к тому же не римский, не греческий и даже не финикийский. Обыкновенный, красный, с огромными ноздрями нос Маркевича полностью соответствовал преследовавшему его со школьных лет прозвищу Труба. Зато маленькие голубые глаза и низкий, узкий лоб довольно легко помещались в зеркальце. Рот был бы еще ничего, если бы все остальное не подвело. А подбородок, словно назло, с ямочкой. Уши как лопухи, волосы редкие, но зато всклокоченные, рост — всего метр шестьдесят шесть, словом, ничего утешительного.

Да и не он, Маркевич, был причиной слез панны Августыняк, а смолевичские вечера, которые были ничуть не лучше, чем вечера в Красном. Метели, занесенные снегом плетни, прескверные мартовские дороги, запуганные дети, которым нужно вдалбливать непонятные стихи и песенки. И эти сто с чем-то злотых, из которых двадцать отсылались больной сестре и матери. А годы, которые бежали мимо нее чередой… Пять лет тому назад на гулянье в волости панна Августыняк была такая молодая, свежая и веселая. Сколько же ей сейчас? Двадцать четыре? Двадцать пять? И уже поблекла.

Нет, в этом виноват не Маркевич! Да и что в такой ситуации может предпринять мужчина? Стать возле окна и насвистывать какую-нибудь песенку, может быть приевшуюся всем «Военку»? Глядеть на березовые рощицы, выделяющиеся на фоне скучной сосновой зелени, на мокрые почерневшие халупы, изредка, может раз в полчаса, проплывающие за окнами вагона, на озимые, пробивающиеся из-под снега на песчаных холмах? Нет, о Смолевичах лучше не думать.

Полгода пролетели с быстротой молнии. Подпоручик Маркевич значительно легче, чем он ожидал, перенес всю неразбериху формирования резервной дивизии в Подлясье, не менее грязном, чем Воложин. Он научился выкрикивать команду, рапортовать начальникам о готовности своего взвода к различным более или менее важным занятиям: несению караула, чистке картофеля, осмотру портянок. Научился избегать старшину роты, трепетать перед поручиком Войтилой по прозванию Канарейка [12] и незаметно дремать на занятиях по полевому уставу, к счастью не очень частых.

12

Так называли солдат и офицеров полевой жандармерии.

За это время он значительно расширил свой кругозор. Это также далось ему без особых усилий. Ведь кто же, как не он, в свое время проводил в Красном всякого рода празднества: день леса, день матери, день кооператива, неделю солдата, торжественные заседания девятнадцатого марта [13] , третьего мая [14] , одиннадцатого ноября [15] ? Кто, как не он, провозглашал здравицу в честь президента Мосцицкого, маршала Рыдз-Смиглого? Наконец, кто, как не он, вместе с представителями гмины обходил дома, собирая пожертвования в Фонд национальной обороны, противовоздушной обороны и тому подобное? Вот как формировались основы его мировоззрения: «сильные», «сплоченные», «готовые к бою…», «ни одной пуговицы с мундира врагу не отдадим…». Но только в армии Маркевич убедился, сколь важны эти основы. Их железобетонную заурядность и грубоватость скрашивали хотя и пышные, но столь же приевшиеся истины. Маркевич узнал о том, как всесилен пулемет, а слушая лекции начальства и болтовню подчиненных о превосходстве польской кавалерии, еще раз вспомнил свои беседы о героических битвах поляков под Кирхгольмом [16] , Хотином [17] , у ворот Вены [18] , под Сомосьеррой [19] . По мнению начальника штаба майора Нетачко, этого полкового Клаузевица, соединение двух элементов — огня и подвижности, — иди, проще говоря, вооруженные станковыми пулеметами эскадроны, вообще представляют собой силу почти сверхъестественную.

13

День рождения Пилсудского.

14

День принятия сеймом конституции (1791 г.).

15

11 ноября 1918 г. Пилсудский, вернувшись из Магдебурга, принял власть в Варшаве.

16

27 сентября 1605 г. польские войска под командованием гетмана Ходкевича разбили у Кирхгольма шведские войска.

17

В 1621 г. под Хотином произошла битва поляков с турками.

18

12 сентября 1683 г. польские войска под командой короля Яна Собеского в битве под Веной разгромили турецкую армию.

19

Сомосьерра — перевал в горах Сьерра-де-Гвадаррама в Испании, на пути из Бургоса в Мадрид. В ноябре 1808 г. небольшой отряд польских кавалеристов, атаковав испанцев, открыл дорогу Наполеону на Мадрид.

Разве не возникали у него сомнения? Конечно! Разве не слышал он о танках и самолетах? Разумеется! Знал, например, что танки у нас тоже есть, но применение их на польских дорогах весьма затруднительно. А самолеты? Ну, всему миру известно, что именно Жвирко и Вигура на польском «эрвэдэ» превзошли всех немецких летчиков.

И Маркевич удивлялся немцам: неужто они снова затосковали по синякам и шишкам? Несколько раз его охватывало странное чувство: вот-вот все должно успокоиться. И значит, ему снова в школу? Маркевич не знал, чего ему и желать…

В августе дивизию перебросили под Варшаву. Подготовка к этой сложной операции продолжалась довольно долго. Раз пять меняли дату и направление марша. Обоз двинулся по шоссе, а пехота топала по проселочным дорогам. Почему не воспользовались железной дорогой? Во-первых, это дорого, а во-вторых, пехота должна закаляться. Поездом отправили только штаб.

Варшаву Маркевич увидел впервые в жизни. Школа, правда, устраивала экскурсии, но откуда ему тогда было взять несколько десятков злотых? Столица произвела самое отрадное впечатление: чистые, широкие улицы, Висла, могучие мосты, под которыми она в эту августовскую жару казалась совсем узкой, огромные дома с нарядными фронтонами выглядели очень красиво. На площади Наполеона Маркевич простоял, наверное, минут пятнадцать, стоял и, разинув рот, глядел на многоэтажное здание. Ну и движение! Ну и женщины!

Мундир красил Маркевича. Военная фуражка скрывала недостатки лба и глаз, и под длинным козырьком огромный его нос казался гораздо меньше. На погонах, правда, всего одна звездочка, в тридцать лет маловато, но, однако, женщины ему улыбались. Скорее снисходительно, чем поощрительно, но все же улыбались.

Вскоре столица предоставила Маркевичу и другие развлечения. Из какого-то штаба пришел приказ — выделить роту «для особых поручений». Начальник штаба благоволил к их командиру — капитану Потаялло, поэтому была выделена седьмая рота. В офицерском казино с завистью поговаривали, что роту, наверно, направят в караул к Замку, а может быть, даже к резиденции главнокомандующего. Потом все успокоились: седьмую роту просто выделили для почетных караулов.

Хотя особые поручения и доставляли немало хлопот, Маркевичу они быстро пришлись по вкусу. В десять часов на Замковой площади им вручили ружейный гранатомет. К половине двенадцатого они уже мчались на Прагу, где любимой армии преподносили несколько дюжин противогазов. Потом в Жолибож, потом в Мокотов. Все время приходилось наводить лоск. То и дело обнаруживались пробелы в боевой подготовке: все говорили о новой системе противотанковой обороны, все, только не седьмая рота.

Да, хлопот было немало. Но в то же время что может быть прекраснее хорошо выровненной роты, взявшей «на караул»? А последний мазок этой чарующей картины — возглас командира: «Смирно, равнение направо!» Ведь именно на тебя, хотя нос у тебя как «труба», смотрят сотни мужчин с завистью, а женщины — с восхищением. Несколько минут живешь как будто в другом мире. Ради этих минут стоило мотаться по городу, вставать чуть свет и подгонять нерадивых.

А потом именно через их руки плывет в армию целый поток оружия. Они уже приняли с полдюжины ручных пулеметов, гранатомет, целую груду противогазов и пулемет на тачанке. Наша армия крепнет, и приятно быть хотя бы свидетелем роста ее мощи. Разговорчики в казино, будто в Германии то да се, не трогают душу, закаленную таким великолепием.

Потаялло через несколько дней почему-то перестал ходить на все эти торжества. Один раз его заменил Шургот с первым взводом, во второй — растяпа Водзинский. Но Водзинский вместо «равнение направо!» скомандовал «равнение налево!», вызвав полное замешательство на торжественной церемонии в присутствии городского судьи и какого-то ксендза-каноника. И тогда Маркевич удостоился наконец высокой чести — командовать взводом.

Потаялло, правда, не сразу решился послать на очередные торжества третий взвод. Толстый, краснолицый, с черными усиками, стоял он и смотрел на Маркевича без всякого восторга. Тот браво выпячивал грудь, вытягивал шею, приподнялся даже на цыпочках, чтобы хоть на полтора сантиметра стать выше ростом. Может быть, именно это заставило Потаялло в конце концов решиться? Капитан вздохнул и сказал несколько слов о воинской чести, давая понять, что теперь она в руках Маркевича.

И вот стоит Маркевич вместе со своим взводом, выстроенным в две шеренги, в ожидании какого-то сановника. Подумать только, а Водзинский хвастал, что, когда он нес почетный караул, был сам городской судья… На тротуаре, как раз напротив него, собрались женщины с детьми и о чем-то судачат. Подошли старухи, прибежали мальчишки. Посредине площади стоит маленький столик, а на нем какой-то длинный, прикрытый скатертью предмет. После команды «вольно» солдаты переминались с ноги на ногу, кто-то даже разговаривал — наверно, Цебуля. Несмотря на усталость, Маркевич внимательно следил за всем происходящим. Доверие Потаяллы уже начинало его тяготить. Маркевич подбадривал себя размышлениями о том чудесном цементе, который сплачивает армию, — о дисциплине. Слепое повиновение начальству. Полная уверенность в том, что за тебя думают, в критический момент не подведут, не бросят на произвол судьбы, спасут, — вот золотое правило, которое он твердо усвоил за последние полгода. Маркевич был преисполнен горькой гордости командира. А вдруг солдаты собьются с ноги во время марша? А вдруг им придется хором ответить на благодарность сановника, хорошо ли это у них получится? Много забот у командира! Только теперь Маркевич понял, что, как власть ни приятна, она не может окупить тех тягот, которые влечет за собой связанная с ней ответственность.