Сентябрь

В канцелярии пусто. Дверца железного сейфа распахнута, на окрашенных в зеленый цвет запыленных полках сохранились более темные прямоугольники без следов пыли: здесь недавно еще лежали кипы бумаг, но они исчезли.

— Черт возьми! — крикнул кто-то. — Они унесли наши документы!

— Ищите в ящиках. Проверьте стол! — Вальчак с тревогой оглядел низкую, мрачную комнату: шкафов нет!

Из стола вырывали ящики. Летели бумажки: врачебное свидетельство, разрешение на отпуск для охранника, требование на ячневую крупу и соль.

— Витольд, просмотри это. Перед уходом сожжем.

А сам Вальчак двинулся дальше. Дверь из канцелярии вела в кабинет начальника тюрьмы. Убогое подобие роскоши: на окнах портьеры, слегка потертое кресло. А на аккуратно прибранном письменном столе — ровная стопка листков бумаги.

Вальчак кинулся туда, словно заранее зная, что это означает. В разграфленные рубрики вписаны имена: Аронсон Лейб, Азалевич Виктор, Баран Мечислав. Параграфы 93, 96, 97. И чтобы не оставалось никаких сомнений, сверху сделана надпись, подчеркнутая красным карандашом: «Список политических заключенных дисциплинарной тюрьмы в Козеборах на 1. IX. 1939 г.».

С минуту он постоял молча. Молчали и остальные, заглядывая через его плечо. Кто сказал, будто каждая подлость врага делает нас смелее? Хорошо знать, что борешься с негодяями, но доказательство их подлости, пусть и не принесшей реальных плодов, не доставляет нам удовольствия.

В канцелярии Сосновский все еще копался в бумагах.

— Пока что нет наших документов. Еще ящик…

— В печку, жгите бумаги. Может, там есть сведения о ком-нибудь из нас, зачем гитлеровцам знать?

Вспыхнул огонь, запахло дымом; заключенный, возившийся у печки, закашлялся. Плохо горели заказы на ячневую крупу и отпускные свидетельства. Вальчак не стал дожидаться.

Во дворе было полно людей. Кальве уже встал, его окружила группа недавних узников, он что-то говорил не торопясь и негромко и обрадовался, увидев Вальчака. Из-за угла выбежал Кригер.

— Идем, немцы…

— Где? Что? — Вся группа повернулась в его сторону.

— Сказали люди, которые стоят у ворот, — Кригер заметил Вальчака и Кальве, — идемте же, хватит…

— Гражданская одежда на складе!.. — крикнул кто-то, но от ворот снова прибежало несколько человек, они торопили остальных, а еще кто-то сказал, что склады не то пустые, не то их забаррикадировали, словом, все двинулись к выходу.

Свобода! В каком странном, величественном и вместе с тем грозном обличье предстала она перед Валъчаком! Толпа в серых халатах выходила из ворот. Запыленная придорожная зелень. Поодаль первые хибарки города. И где-то справа, к югу, за тем пригорком, за дикой грушей, за пятью километрами стерни затаилось, а быть может, уже двинулось на них новое рабство, еще более тяжелое, смертельное.

Вальчак взял Кальве под руку, попытался прибавить шагу. Иногда во сне привидится, будто ты убежал из клетки, выломал решетку, вышиб стекло — и вдруг свободное пространство, к которому ты рвался, оказалось тоже замкнутым. Вальчака преследовало это назойливое сравнение: как во сне, он хотел поскорей выбраться из опасной зоны, избавиться от угрозы, надвигающейся из-за стерни, окутанной голубоватой дымкой зноя, и, однако, не мог слишком решительно тянуть за собой Кальве, боясь, как бы тот не почувствовал, что задерживает их, и не захотел бы доказать свою героическую стойкость, после чего бог знает что сталось бы с его больным сердцем.

Вальчак оглянулся. Заключенные мало-помалу их обгоняли. На улицах ни души. В учреждениях с красными официальными табличками у входа пустые окна и распахнутые двери; скорее угадываемая, чем услышанная, тишина говорит о недавнем поспешном бегстве. На рынке — несколько подростков и закрытые лавки. Вальчак искал дорожные указатели на Калиш, Лодзь, Варшаву: сохранились только столбы, таблички вырвали «с мясом».

Откуда-то взялись мальчишки. Словно привлеченные барабанным боем, они бежали или шли, разглядывая людей в арестантской одежде, но держались поодаль. В окнах над лавочками появилось несколько лиц: не удрали, притаились Козеборы. Кальве тоже это заметил.

— Знаешь что… — начал он, и Вальчак сразу понял.

— Разумеется, надо что-то сказать людям.

Толпа в серых выцветших халатах заняла четверть площади рынка. Вальчак и его спутники были в самом конце. Вальчак видел перед собой худые, лысоватые, стриженые затылки. Без бумаг, без денег, без гражданской одежды, оставленные одним палачом на расправу другому. Горстка людей между двумя жерновами фашистских государств. Горстка людей и этот город, как и они, отданный смертельному врагу. Об этом, об этом нужно им сказать. Для того чтобы сбежавшиеся сюда, глазеющие на них мальчишки, эти головы, высовывающиеся из окон, этот человек, застывший в воротах, эти женщины, отважившиеся показаться на тротуаре, не ошиблись, разглядели уже в этот страшный день, быть может, еще далекую, но неизбежную минуту, почувствовали в толпе истощенных, измученных людей силу, которая когда-нибудь поможет им вернуться с победой.

Странный это был митинг. Первые слова Вальчака прозвучали как магическое заклинание и вызвали из затихших домов уже не десяток, а несколько сотен людей. Они слушали его пятиминутную речь, вглядываясь в него, желая уверовать в ту крупицу надежды, которую он в них вселял. А в задних рядах и заключенные и горожане оглядывались по сторонам, оборачивались, смотрели, прислушивались, не приближается ли неведомая опасность с пограничной полосы.

5

В первую ночь Фридебергу не дала выспаться война, вытащила его под утро из постели зевающего, дрожащего, а во вторую ночь его сон нарушила ставка. Едва только он вздремнул в кабинете на диванчике, измученный бесчисленными делами и обязанностями, как Минейко дернул его за руку.

Содержание телеграммы быстро привело его в чувство: ему надлежит принять командование оперативной группой «Любуш», получить инструкции в штабе резервной армии «Пруссия», доложить исполнение.

В телеграмме не было указано, кому передать командование этапными пунктами, как со вчерашнего дня называлась его работа. Эта неясность предоставляла широкую свободу действий при выполнении приказа. Другой на его месте раздумывал бы несколько часов, а потом запросил бы ставку, сутки ждал бы ответа, опять обнаружил бы какую-то неясность и выторговал бы себе несколько дней.

Иное дело Фридеберг. Ему хватило получаса на то, чтобы разыскать полковника из мобилизационного отдела, теперь старшего по чину, передать ему скорее символически, чем практически, свои обязанности и все полученные им пока еще скупые приказы из их армии, вторые полчаса ушли на то, чтобы раздобыть автомобиль с шофером и бензин, захватить чемоданчик с бельем, бутылку старки, пистолет. Фридеберг уже садился в машину — с ним прощался на крыльце еще не вполне очухавшийся полковник, — когда вспомнил, что каждому командующему полагается иметь своего если не начальника штаба, то по крайней мере начальника оперативного отдела. Своего, то есть такого, который сумеет на лету подхватить любую мысль командующего и который свяжет свою судьбу с его судьбой, а это значит, что Фридеберг будет застрахован против всяких интриг.

Поиски такого офицера заняли несколько часов, пока выбор Фридеберга не пал на майора Балая, маленького, с крысиной мордочкой, с большим носом и в очках. Майор, несомненно, был человек просвещенный, но чрезмерного восторга в связи с новым назначением и предстоящей экспедицией не проявил: пришлось его ждать, поторапливать, наконец послать Минейко, чтобы он своим крепким коленом придавил непослушную крышку чемодана Балая.

Ворчливый веснушчатый капрал Гамрак, шофер (он же ординарец), в последний раз осматривает покрышки, садится, включает мотор. Часовой в воротах берет «на караул». Все сошло гладко, несмотря на то, что майор так долго волынил. У Фридеберга на несколько секунд сжимается сердце: как-никак, он уезжает из своего дома. Одинокого после смерти жены, но все-таки дома. Здесь повседневная скука искупается повседневным комфортом. Здесь с тобой считаются, уважают тебя, слушаются. Все прочно налажено, устойчиво. А теперь он едет в неизвестность.