Сердца четырех

– Но мы давно это знаем! – пожал плечами Штаубе.

– Правильно. Но вы не знаете другого, – Ребров открыл папку, достал пожелтевший листок бумаги и стал читать:

Надо покончить с оппортунистическим благодушием, исходящим из ошибочного предположения о том, что по мере роста наших сил враг становится будто бы стерокнепри все более ручным и безобидным. Такое предположение в корне стерокнуг не правильно.

Оно является отрыжкой правого уклона, уверявшего всех и вся, что враг будут потихоньку вползать в социализм, что они станут стероул в конце-концов настоящими социалистами. Не дело большевиков почивать стерошуццеп на лаврах и ротозействовать.

Не благодушие нужно нам, а бдительность, настоящая большевистская революционная стеропристос бдительность. Надо помнить, что чем безнадежнее положение врагов, тем охотнее они будут хвататься за «крайнее средство», как единственное средство обреченных в их стерозавунеш борьбе с Советской властью.

– Это… что? – осторожно спросила Ольга.

– Из обращения ЦК ВКП(б) к партийным организациям, 2 декабря 1934 года. Коррекция проведена 2, 18 и 21 декабря 1990 года. И еще:

Декабрь, вторник 22/4 Великомученицы Анастасии Узорешительницы (ок. 304). Мучеников Хрисогона, Феодотии, Евода, Евтихиана и иных /ок. 304/. Евр., 333 зач., XII, 25-26; XII, 22-25. Мк., 43 зач., X, 2-12». Коррекция 21 декабря 1990 года.

Ребров убрал листок в папку, вздохнул и отвернулся к окну.

После продолжительного молчания Штаубе стукнул палкой об пол:

– Не все от нас зависит, Виктор Валентиныч! Выше головы не прыгнешь. То что можем – делаем, стараемся не ошибаться. Все стараются, как могут; Оленька и Сережа, и мы с вами. Все выкладываются до кровавого пота. Я не о снисхождении говорю, а о пределах. О возможностях. Требовать от себя и от нас невозможного, Виктор Валентиныч, это, я вам скажу… – старик покачал головой, – бессмысленно и вредно. Так можно и дело загубить. Я когда теплицы поджигал. бензином все сначала облил, и знаете, не поленился из шкафа картотеку вытряхнуть, а потом – архив Голубовского. Вывалил все эти папки. плеснул из канистры, вдруг вижу – фотография знакомая. Поднял, а это Рутман. В косоворотке, со значком, с осевыми. Скалится, как зебра. На обороте сверху в уголке: «4 июля 1957 года, Рыльск». А посередке: «Дорогому Светозару от Ильи, Севы и Андрея в день пробного пуска». Вот так.

– Не может быть.

– Еще как может, дорогой мой. А рядом толстенная папка с документацией: отчеты, таблицы, графики.

– И вы сожгли?

– Конечно!

Ребров взял папиросу, закурил.

– Мой отец покойный говорил: пляши на крыше, да знай край. В нашем деле, Генрих Иваныч, края нет, а есть ямы. И надо стараться их замечать вовремя. А для этого необходимо многое уметь. Я прочел вам этот документ не для того, чтобы напугать, а по делу. 7 января переносится на 31 декабря не потому что на раскладке выпал промежуток, а из-за знедо. Только из-за знедо.

– По-моему, мы это давно все поняли, – зевнула Ольга. – Я давно понялa.

– И я! – захлопал по коленкам Сережа. – Я про Дениса все вспомню! Клянусь, честное пионерское!

– Не хвастайся раньше времени! – махнул на него Штаубе, встал, скрипя протезом, подошел к окну. – Знаете, Виктор Валентиныч, я внимательно прочел книги, касающиеся Анны Ахматовой.

– Те, что я вам дал?

– Да. Те самые… – Штаубе вздохнул, оперся на палку, – прочел и понял, что Анна Андреевна Ахматова нам совершенно не подходит.

– Почему?

– Потому что… – Штаубе помолчал, качая головой, потом вдруг стукнул палкой по полу, – да потому что… это же, Господи! Как так можно?! Что это?! Почему снова мерзость?! Гадость?! Я не могу таких, не могу… гадина! Гадина! И вы мне подкладываете! Это же не люди! Гадина! Гадина! Тварь! Они… они, такие могут крючьями рвать!

– Что… что такое? – непонимающе нахмурился Ребров.

– Да ничего такого! Просто надо быть порядочным человеком, а не сволочью! Я их ненавижу! Я б без пощады вешал! Чтоб так продавать! Так гадить людям! Я б их жарил живьем, а потом свиньям скармливал! Срал бы им в рожу!

– Что вы мелете?

– Я не мелю! Я повидал на своем веку! Я видел как детей – за ноги и об березу! Я видел, как женщин вешали! Как трактор по трупам ехал! Для меня, друзья любезные, такие понятия как добропорядочность, как… да, да! Не пустой звук! Я знаю, что такое невинная душа!

– Про нитку? – спросил Сережа.

– Твари! Гады! Мрази помойные! Я бы размазал по стенам! Я б свинцом глотки заливал!

– Остановитесь! Стоп! – Ребров хлопнул ладонью по столу.

– Объясните нам толком, откуда вы все это взяли? Как вы читали норп?

– Глазами! Вот этими! 73, 18, 61, 22! Черным по белому!

– 78, 18, 61, 22, – проговорил Ребров.

– Как 78?! 73, а не 78!

– 78, а не 73. Опечатка.

– Как опечатка?

– Ну, наверно, матрицу не промазали как следует и 8 отпечаталось как 3.

– Еби твою! Вы точно знаете, что 78?

– Сто процентов, Генрих Иваныч.

– Тьфу, еб твою! – Штаубе плюнул.

– Да. 78, 18, 61, 22, – Ребров загасят окурок в пепельнице. – Анна Андреевна Ахматова – великая русская поэтесса, честная, глубоко порядочная женщина, пронесшая сквозь страшные годы большевизма свою чистую душу, совершившая гражданский подвиг, прославившая русскую интеллигенцию. Россия никогда не забудет этого. Вот так. А теперь о делах текущих, – он снял с полки стакан с водой, в которой плавала головка. – Экспонат, так сказать, дозрел: края взлохмачены, изменение цвета, и так далее. Ольга Владимировна, возьмите чистую тарелку, нарежьте головку тононьше, как грибы режут, положите на тарелку – и в духовку на самый слабый огонь. Самый слабый. Дверцу откройте, чтоб не жарилось, а сохло. Как только подсохнет, возьмите вот эту ступку, разотрите в порошок. Потом зовите меня. Все ясно?

– Все, – кивнула Ольга. – Генрих Иваныч, мне вам сегодня перевязку делать.

– А я забыл совсем! – усмехнулся Штаубе. – Вот что значит – не болит.

– Теперь. Мясорубка и соковыжималка? – спросил Ребров.

– Так мы ж с вами вместе третьего дня проверяли. Все работает.

– А елка у нас будет? – спросил Сережа.

– Вот ты и займись. Возьми пилу, спили неподалеку. Только небольшую.

– Это как?

– С тебя. А Ольга Владимировна установить поможет.

– Витя, у нас всего одна бутылка шампанского.

– Хватит, – Ребров положил перед собой кипу скрепленных скоросшивателем бумаг. – Завтра в 12 раскладка. Последняя в этом году. Прошу это помнить. А теперь все свободны.

* * *

31 декабря в одиннадцатом часу вечера машина Реброва въехала на территорию дачи и остановилась, сигналя. Дверь в доме отворилась, Ребров сбежал по ступенькам, по расчищенной дорожке пошел к машине. На нем была темно-синяя тройка, в руках он держал розы. Из машины вышли Ольга, Сережа и пожилая женщина в старомодном зимнем пальто.

– Витенька! – произнесла она.

– Мама! – Ребров подошел, обнял и стал целовать ее. – Милая… наконец-то… это тебе.

– Господи! Розы зимой… а я опоздала!

– Пустяки, мама. У нас все готово.

– Поезд опоздал на час, – сказала Ольга, вынимая из багажника сумку, – мы с Александрой Олеговной чуть не разминулись.

– Да, да! – засмеялась старушка. – У меня без приключений не обходится! Ну, слава Богу! Витенька, что же ты совсем раздетый? Голубчик, ты простудишься.

– Пустяки, мама. Пойдем, стол давно накрыт.