Сердце меча

— Как смешно, — сказал Дик, снова подперев голову ладонями, — гемы просили крестить их, чтобы получить эту самую самость, а вы — боитесь ее потерять.

— Видать, не очень смешно, раз ты не смеешься.

— А я не умею.

— Как? — изумился Нейгал. Дик пожал плечами.

— Ну, просто не умею и все. Мне сразу делается плохо.

— Это с рождения или с войны?

— С войны.

— Понятно…

Он помолчал, побарабанив пальцами по столу, и промурлыкал себе под нос несколько тактов какой-то песенки.

— А чего я, собственно, боюсь? — сказал он вдруг, как будто бы сам себе. — Что мои гемы перебунтуются, получив имена? Чепуха. А боюсь я, парень, вот чего: оказаться скотиной и нарушить клятву, которая меня обязывает не понижать планку. Что, не понял? Черт, как тебе это растолковать… Помнишь эту притчу, про помещика, который заплатил работникам девятого часа по динарию? Так вот, представь себе, что на следующий день он сказал: лафа кончилась, теперь все будут получать по выработке. Понимаешь, само по себе плохого в этом ничего нет — если бы у него с самого начала было «что потопаешь, то и полопаешь», это было бы правильно и справедливо. Но раз уж ты однажды назначил планку — один динарий в день — то держись ее. Понижение планки — против клятвы. По клятве христиане — чужие для меня. Ничего я против любого из христиан не имею лично, все личные завязки у меня здесь… с единоверцами, хе-хе… но в моем доме мне не нужно римское безумие. А выгонять их из дому нельзя. Купить новых недолго, но я не прогоню и мышь, если она ела с моих рук. И придется мне придумывать какие-то новые основы для отношений… А я уже старый, и такие трюки мне даются нелегко.

Он умолк — наконец заметил, что аудитория его покинула. Дик спал, опустив голову на руки.

Нейгал двинул было руку к звонку — позвать прислугу, чтобы перенесли парня в постель — но на полпути его рука переменила направление и потянулась к кувшинчику с водкой. В конце концов, Ричард Суна будет не первым застольным другом, которого он дотащил до кровати, а прислуга уберет со стола утром. А ему нужно подумать. О многом нужно подумать.

Нейгал встал и подошел к окну. Бронированное стекло, глубоко утопленное в стену дома и закрытое довольно крепким «намордником», все же было слегка залеплено снегом. Снаружи мело со страшной силой. На глайдере в Лагаш ехать нельзя — это сюда можно было перебрасывать гемов в кузове, а до Лагаша два дня пути. Значит, нужно из Ниппура вызвать Шастара с катером. А если Моро уже в поселке? Черт… Если он в поселке, он давно взломал коммерческую сеть и увидел заказ, сделанный Кассандрой. Он знает, кто и где. Значит… Значит, нужно для начала куда-то потихоньку отправить гостей. К Дарси? Дарси не выдаст. У него последние волосы станут дыбом при виде свободных гемов и этого юного «сохэя» — но он не выдаст.

В конце концов, слово есть слово, и к черту все эти генетические проекты и прочие безумства… А то порой так и думается: боги, если вы есть, то сделайте так, чтобы Империя прикончила нас прежде, чем мы окончательно перестанем быть людьми.

На шорох ткани в дверях он повернул голову. Леди Констанс…

— Мастер Нейгал, вы здесь? — она, прищурившись, искала его взглядом в тени.

— Да, — он выступил на свет. — Что случилось, мадам?

— У малыша начался приступ. Я ввела ретровирус, но его может не хватить. Понядобятся препараты крови… и средства поддержания иммунитета.

— Я понял. Завтра из поселка привезут. Конечно, жаль, что нам придется задержаться — я собирался переправить вас в другое место… Но вы не волнуйтесь, мадам, с вашим мальчиком все будет хорошо.

— С которым из?

— Вот, значит, как… Что ж, после всего этого он вам и должен быть как сын. Я бы очень плохо о вас подумал, если бы было иначе. Сударыня, я старый уже человек, и ничего не боюсь, потому что все видел. Я могу вам пообещать только одно: защищать его, пока я жив. У меня есть на то много причин.

— Я, кажется, догадываюсь, какая главная. Вы были там?

Нейгал сверкнул зубами из бороды.

— Был, не был… Какая разница? Замараны все. Все знают, что мы заключили договор не с планетой, а с олигархами-станционниками. И не надо мне объяснять, что Маэда хотел лишь одного: чтобы дети перестали голодать из-за наших солдат. Я это знаю. И я не собираюсь оправдываться. Я просто сделаю, что смогу для тех, для кого смогу.

— Скажите, в это «все, что смогу» входить «напоить вусмерть»?

Вавилонянин хохотнул.

— Считайте это лечением, сударыня. Парню требовалось расслабиться — а никак не получалось. Я немного помог — хотя и не думал, что он вырубится так рано.

— Вы рассчитывали, что он скажет вам больше, чем собирался?

— Последней мразью я был бы, если бы поил ребенка только затем, чтобы допросить. Вы просто мало общались с пилотами, сударыня, и не понимаете кое— чего. Вы не понимаете, что это такое для пилота — знать, что он больше никогда не выйдет в межпространство. Это никогда висело на парне гирей. А сейчас он про него забыл. Утром он будет блевать, страдать от головной боли — и опять забудет про свою тоску. А потом я его подключу к перевозке вас всех в Лагаш, и он опять о ней забудет на время…

— А потом мы расстанемся — и вы снова подсунете ему водку?

— Никак нет, мэм. Я не люблю этого вашего блаженного Гилберта, но в одном с ним согласен: пить с горя нельзя. Я вот пил — и спился. Просто потом у него будет уже больше душевных сил. Сейчас на нем слишком много всего сразу. Часть груза надо куда-то девать.

Леди Констанс легонько погладила Дика по голове.

— Нужно отнести его в постель.

— Это я сам, сударыня. Перед вами ему будет стыдно, что напился. Вы знаете, почему мы, мужчины, с таким упорством стремимся исключить женщин из наших компаний? Нас часто тянет делать и говорить такое, за что перед вами было бы стыдно.

Леди Констанс улыбнулась — показать, что оценила шутку. А потом опять посерьезнела.

— Так вы вините себя не в гибели тысяч невинных, а в том, что приговор им был вынесен противозаконно?

Нейгал глухо рыкнул себе в бороду.

— Сударыня, я говорю на плохой латыни? Я виню себя и в том, и в другом. Думаете, мне было бы легче выполнять законный приговор? Крик боли — это всегда крик боли.

— Простите, а вам не приходило в голову, что можно и не выполнять? В конце концов, есть понятие «преступного приказа».

— Это у вас оно есть, — поморщился Нейгал. — Поймите, с тех пор, как мы решили опереться на Сунасаки в войне с Кенаном, было поздно что-либо менять. Мы рискнули и проиграли: на нас обрушилась Империя. К тому моменту, как мы проголосовали за уничтожение города-заложника Курогава, десятки тысяч вавилонских женщин и детей уже погибли на других планетах во время орбитальных бомбежек — и что-то я не слышал об офицерах, отказавшихся бомбить города. Не вижу разницы между теми убийствами и этим. Разве что — ваши пилоты не смотрели жертвам в глаза. Но это не милосердие, а трусость.

— Честно говоря, я не вижу особой смелости и в том, что совершили ваши солдаты.

— Я тоже. Но оставим этот бесполезный разговор: иногда можно выбирать только между злом и злом. Если бы мы ушли с Сунасаки просто так, всякая мелкая сволочь думала бы, что можно вести против Рива партизанскую войну, всаживая нам ножи в спину, пока мы сражаемся с другими — и остаться после этого в выигрыше. Мы проиграли, но и Маэда, умирая, не мог сказать, что победил.

— Как он умер? — Леди Констанс опустилась в одно из кресел, завернувшись в накидку.