Сердце Охотника

Я разжала замерзшие пальцы и отпустила воздушные шары на волю ветра. Они быстро поднимались, теряли яркость, словно их поглощала серость неба. Не нравилось мне это зрелище, но и оторваться от него не было сил. Так и стояла, пока шары не исчезли в пустоте.

Дома я заварила большую кружку чая с ромашкой и укуталась в плед. Внутренний холод быстро унялся, только спокойнее не стало. Та конфетная обертка, возможно, ничего не значила. Но она заставила меня вспомнить единственный вопрос, который я не позволяла себе задавать: если Никита жив, почему не дал о себе знать?..

Шлепаю на кухню и включаю чайник. Пишу письмо Никите. Пью чай, обнимая кружку ладонями и всматриваюсь в окно, в которое бьется мелкий снег. Темно. Поэтому комнату в отражении я вижу отчетливее, чем пейзаж. Зато тот, кто за стеклом, отлично видит меня. Если, конечно, предположить, что там кто-то есть.

Отправляюсь на пробежку. Включаю музыку на полную громкость, салютую автомобильному остову, бросаю сосиску сонному Попперу. Маршрут пробегаю до конца. Когда поднимаюсь на крыльцо, солнечный луч прорезает тучи, как нож бумагу. Я щурюсь и улыбаюсь. Первое солнце за несколько серых недель.

Папа не выходит на завтрак, но я не позволяю себе расстраиваться. Накрываю тарелку с омлетом пластмассовым куполом и сажусь за комп, чтобы написать Никите еще одно – коротенькое – письмо.

«Ума не приложу, значит ли что-то конфетный фантик, – мои пальцы летают по клавиатуре. – Понятия не имею, следит ли кто-то за мной, – оглядываюсь через плечо. – Не знаю, ты ли высматриваешь меня из леса, думаешь ли обо мне. Но я уверена вот в чем. Ничего не закончится, Никита, пока ты не скажешь мне об этом».

– Любви нужны символы, – добавляю я сама себе. – Так почему бы таким символом не стать конфетной обертке?

Если начистоту, какая разница, что тебя зажигает, что тобой движет? Главное, это дает силы идти вперед.

Отправляю письмо и удаляю его из папки «Отправленные».

Солнце старается, проклевывается сквозь тучи, как цыпленок сквозь скорлупу. Прохладный ветер бережно подталкивает в спину. Робко пахнет весной. Этот коктейль рождает во мне забытое чувство – необоснованную уверенность, что все будет хорошо. Только тревога не исчезает – лишь притупляется, как долгая зубная боль.

Еду в автобусе, слушаю в наушниках Adel и все кручу в кармане жгутик из конфетной обертки с изображением зайца. За окном, подрагивая на остановках, плывут дома частного сектора, тянутся трубами к солнцу.

Я не сразу осознаю, что вижу. Но, почувствовав что-то, медленно снимаю наушники. Музыка все еще звучит, далеко и тихо, как и мое предчувствие. Обычный рекламный щит ближайшего к моему дому продуктового магазина. Но я выскакиваю из автобуса – за мгновение до того, как за моей спиной захлопываются двери.

В магазине посетителей мало. Продавщицы зевают у прилавков. Неспеша перехожу от стеллажа к стеллажу, выискивая глазами кондитерский отдел, и осознаю, что сердце бьется чаще.

Понятия не имею, что собираюсь найти. Знаю, эта ниточка наверняка никуда не приведет. Но меня будоражит мысль, что я вообще об этом думаю. Взвинчивает решимость, с которой я спрыгнула со ступенек автобуса. Готова ли я отказаться от того, что создавала целых семь месяцев, снова погрузиться в безумие? Действительно ли я способна на это?

Останавливаюсь у кондитерского отдела. Стою, теребя в кармане фантик. Хочу спросить у продавщицы, есть ли в продаже конфеты с изображением зайца, но вдруг понимаю, что горло пересохло.

Нужный мне пластмассовый ящик стоит на средней полке последнего стеллажа. Шарю взглядом по оберткам с изображением зайца, погружаю в них пальцы, изучаю – точно такие же, как и та, что у меня в кармане. Ничего необычного. Никакого знака. Постепенно сердцебиение замедляется. Перебираю сладости и уже подумываю о том, что еще успеваю на вторую пару.

Просто конфетный фантик. Может, это и к лучшему.

Совместные завтраки с папой, советское кино, акриловые краски… В прошлом году я и мечтать об этом не смела. Никакой Невидимой войны, погони, переходов через сибирский лес – мне до сих пор иногда кажется, что кожа горит от бесчисленных комариных укусов. Тишина, тепло, спокойствие – мало кто из моих ровесников понимает, что на самом деле означают эти слова.

Читаю надпись на ценнике. Конфеты «Заячья радость». Тоже никаких ассоциаций. Ниже – цена…

То есть…

В слове «цена» последняя буква зачеркнута – и шариковой ручкой дописано «тральная, 18».

Перед глазами на мгновение темнеет.

Перечитываю.

И еще раз.

Центральная, 18.

Мой старый адрес.

– Да что ж такое! Снова изрисовали!

Вздрагиваю, когда над ухом раздается голос продавщицы, и резко отнимаю пальцы от ценника.

– Хулиганы… – выдавливаю я.

– Ничего, скоро камеры поставим!

Оставив корзину в зале, вылетаю из магазина.

Алекс

Рефлекторно вздрагиваю от громкого хлопка двери. Не открывая глаз, улыбаюсь уголком губ. Моя Лесс… Как же я буду скучать по тебе – когда-нибудь!

Потягиваюсь, машинально скольжу взглядом по стене – не забыл ли заткнуть щель – и только потом оборачиваюсь. К этому моменту моя улыбка расцветает.

– Как спалось, дорогая? – ласково интересуюсь я, будто мы пара пожилых французов, которые только что проснулись на широкой постели в своем родовом замке. Жизнь в карцере превосходно развивает воображение.

Вместо ответа Лесс подходит ко мне… Точнее, одним рывком преодолевает разъединяющие нас метры – и открывает дверь клетки.

Допустим, ты перешутила меня, Лесс.

Поднимаюсь на ноги, но и шага к выходу не делаю. Чувствую себя дико ошеломленным. Чуть сгибаю колени, сжимаю кулаки – лучше выглядеть смешным, чем мертвым. Несмотря на наши совместные ночи и увлекательную игру под названием «Кто докажет сопернику, что тот большее животное», я не сомневаюсь в решимости моей немой подружки.