Сердце скульптора

Строгая Ветта прервала её:

— Если ты собираешься бывать в благородных домах, милая Аннаиса, то тебе стоит отучиться вскакивать с места вот так и набрасываться на людей. Свои восторги можно выразить куда более изысканно. Если, конечно, ты и правда хочешь быть желанной гостьей, а не той, которую всего лишь терпят. Вспомни Тарриону…

— Не надо о ней к ночи, — сморщила нос Аннаиса и уселась обратно.

Иннидис о некой Таррионе знал только, что она неряшливая женщина, которая постоянно напрашивается на все праздники и приёмы и которой сложно отказать: и потому, что она знатная, и потому, что очень уж настойчивая. И даже это он услышал от Аннаисы, обычно подхватывающей все новости и сплетни, а не узнал сам.

— Но из тебя, дядя Инни, мы всё равно завтра сделаем настоящего вельможу, — понизив голос, всё-таки не удержалась племянница от ещё одного замечания.

Под «сделаем настоящего вельможу» подразумевалось, что Аннаиса обязательно проследит, насколько изысканно он оделся, достаточно ли на нём золота и так ли красива причёска, как должна быть.

Девочка постоянно сетовала, что Иннидис, на её взгляд, слишком мало внимания уделяет своему внешнему виду. Отчасти это и впрямь было так: большинство знатных иллиринцев проводили перед зеркалом куда больше времени, чем он, и располагали прислугой, которая помогала им одеваться и причёсываться. Иннидису же вечно не хватало на это терпения, да и, если по правде, он попросту ленился. Он и празднества с пирами посещал так редко всё из той же лености и потому, что они отнимали время. Зачем терять целый вечер в малоинтересных беседах, когда можно провести его в мастерской, с друзьями в тесном кругу или же просто прогуливаясь: во время прогулок в голову зачастую приходят любопытные мысли и идеи.

Пожалуй, именно в этом пряталась основная причина, по которой года полтора назад они с Уттасом распрощались. Этот яркий, весёлый, никогда не унывающий человек-праздник, притягивавший к себе своим жизнелюбием, просто обожал приёмы, пиршества, торжества, да и просто дружеские попойки. И в первые месяцы Иннидис с готовностью разделял их с ним, пока не обнаружил, что сильно устаёт от этого множества людей и неумолкающей музыки, соединённой с гвалтом разговоров и переливами смеха, от нескончаемых возлияний и бесконечных сплетен, которые он толком не слушает, но которые всегда присутствуют фоном. В тот период он начал только одну скульптуру, крайне неудачную, и ту не закончил. Когда же стал чаще отказываться от шумных развлечений и проводить вечернее время в саду, на берегу Тиусы или попросту дома, то Уттас поначалу присоединялся к нему, однако явно скучал. Тишина и спокойствие никогда не были ему по нраву. В итоге видеться они начали все реже и реже, пока не перестали совсем. Оба об этом не пожалели, а потом Уттас и вовсе переехал жить поближе к столице, в Зиран-Бадис.

Аннаису его отъезд, впрочем, огорчил: она просто обожала весёлого друга своего дяди и могла бы часами обсуждать с ним все городские слухи и сплетни. Но Зиран-Бадис, несомненно, подходил Уттасу для жизни куда лучше провинциального Лиаса, где кроме площади и домов знати больше и смотреть было не на что. По-настоящему же значимыми событиями считались либо не столь уж частые приёмы у градоначальника или важных вельмож вроде Роввана Саттериса, либо недолгие, едва ли не случайные визиты известных людей вроде Црахоци Ар-Усуи. От недавнего посещения царя Адданэя город и вовсе всё ещё не мог отойти, хотя минул уже не один месяц.

— Не волнуйся, Аннаиса, — успокоил её Иннидис, — завтра я отдам себя в полное твоё распоряжение. В конце концов, в этот раз я сам заинтересован создать о себе наилучшее впечатление. Там будет Црахоци Ар-Усуи, и я бы с удовольствием с ним пообщался.

— Это какой-то путешественник, да? — нахмурилась, припоминая, Аннаиса. — Или художник?

— И то и другое. Он объездил множество стран, везде интересуясь архитектурой, так что, думаю, он может поведать много интересного и полезного. Не знаю, правда, что он за человек и захочет ли это делать. Вот завтра и выясню.

— Я слышала, — сказала Ветта, — что там, в Тэнджи, он построил самую высокую в мире башню, а на её вершине установил огромное изваяние тэнджийского императора с каменным факелом в руках. И что в праздничные и особые дни года в этом факеле разжигают огонь, который виден со всех окраин империи.

— Ну, насчёт окраин империи не уверен, а с любых окраин тамошней столицы — наверняка. Если, конечно, то, что рассказывают, правда.

Остаток ужина провели, делясь своими догадками и познаниями, довольно скудными, о таинственной заморской империи Тэнджи, о которой и впрямь было известно немногое: путешественники оттуда добирались до Иллирина крайне редко, а чтобы кто-то из иллиринцев побывал там, Иннидис и вовсе не слышал. Говорили в основном он и Ветта, Аннаиса слушала, а Хатхиши о чем-то задумалась, поигрывая глазастым оберегом, свисающим с шеи, и отрешённо глядя перед собой.

После ужина Ветта засобиралась домой и быстро ушла. Врачевательница же с Аннаисой вышли из-за стола, подвинули ближе к себе стойку с жировыми лампами, посбрасывали на ковёр подушки с дивана и уселись на них друг напротив друга, оставив между собой обширное пространство. Там Хатхиши разложила большое льняное полотно с вышитыми на нём разноцветными кругами, придавив его по четырём углам каменными грузиками. Следом достала из мешочка плоские деревянные кругляши размером с монету, также выкрашенные в жёлтый, красный и синий цвета с выбитыми на обеих сторонах символами.

Хатхиши посмотрела на Иннидиса вопросительно, и он отрицательно мотнул головой: сегодня желания играть не было. Тогда женщина отложила в сторону красные кругляши, оставив только жёлтые и синие. Теперь она и девочка должны были поочередно кидать кости, а потом, в зависимости от того, что выпало, метать деревянные кругляши на вышитые круги соответствующего цвета. Засчитывались только те, которые попадали точно в границы, а их «цена» определялась выбитыми на них символами. Угодившие же на свободное поле или на круг не своего цвета уходили сопернику.

Иннидис полулежал на диване, подперев ладонью щеку и наблюдая за их игрой. Азартные взвизгивания Аннаисы забавляли, а полёт и приятное постукивание костей и фишек притягивали взгляд и успокаивали слух.

Чисира, убрав со стола, через несколько минут снова поднялась из кухни, неся в руках керамический горшочек с чем-то съестным. Миновав гостиную, она подошла к двери напротив, ведущей на верхние этажи. Иннидис не уделил бы этому никакого внимания, если бы Хатхиши вдруг не прервала игру, проследив за девушкой подозрительным взглядом. Та уже собиралась скрыться за дверью, когда женщина окликнула её:

— Куда это ты собралась, девочка моя?

Чисира обернулась и как всегда тихо и несмело ответила:

— Мы тоже ужинать садимся… там, на кухне. Я только отнесу еду для Ви и вернусь.

Хатхиши поднялась и упёрла руки в бока.

— А ну отнеси это обратно на кухню, — она указала на горшочек, — а потом ступай за этим лентяем и тащи его вниз. Чай не безногий и не господин, чтоб его обслуживать. Чего он там засел, как крот в норе? Довольно уже.

— Он боится, Хатхиши, — пояснил Иннидис.

— И так и будет бояться, если его не вытащить!

— Он, наверное, меня не послушает, — пробормотала Чисира. — Может, лучше ты…

— Нет-нет-нет, — замахала руками Хатхиши, усмехаясь, отчего морщины в уголках рта и глаз проступили резче. — Я ж не просто так тебя отправляю. Меня он боится ещё сильнее, чем выходить из комнаты.

— Ты для него слишком суматошная и громкая, — вставил Иннидис. — А он боится всего громкого.

— Ну так потому я и говорю ей идти, — указала Хатхиши на Чисиру. — Она тихая и миролюбивая. Если кто и сможет его уговорить, а не заставить, так она.