Сердце волка

Чужие люди. Чужая деревня. Я не на отдыхе, а в тюрьме. И первое, что следует сделать в тюрьме – исследовать ее границы.

Через час, облазив дом, вскрыв все шкафы и шкафчики, заглянув в каждый угол, я поняла, что и на этот раз оказалась для похитителя предсказуемой. Кроме бумажного хлама, кухонной утвари, кое-каких продуктов в кладовке и проросшей картошки в погребе, я не нашла ничего.

В хозяйскую спальню я так и не вошла – наверное, в глубине души боялась, что похититель почувствует мое присутствие. Просто стояла на пороге, пытаясь рассмотреть детали. У окна – высокая кровать, застланная пестрым, самотканым покрывалом. Рядом, у стены напротив, только руку протяни, пара стульев. Из голых стен занозами торчали пустые гвозди. Что раньше на них висело? Картины? Фотографии?

Раскрытое окно было плотно задернуто занавесками. Время от времени ветер приподнимал их, впуская запах раскаленной земли, который смешивался с запахом самой комнаты, нежным и тягучим одновременно. Не знаю, из каких ингредиентов состояла эта смесь, но она будоражила меня. Я сделала медленный глубокий вдох и почувствовала, как снова защекотало под ложечкой.

Я исследовала все уголки своей тюрьмы: собачью будку без собаки, гараж без машины, хлев без коров и курятник без кур. Чихая от пыли, облазила сеновал. Но не нашла того, что подсказало бы мне, где я нахожусь и кто мой похититель.

Он вернулся с первыми сумерками. Бросил на пол ворох щавеля, вдохнул полной грудью и обвел глазами кухню. Затем прошелся по комнатам, словно что-то высматривал. Я следила за ним, закусив губу. Неужели догадался? Или на воре и шапка горит?

– Что-то потерял? – спросила я с вызовом, когда он открыл дверь моей спальни.

– Да нет… – словно сам себе ответил похититель, разглядывая комод, каждый ящик которого – даже тот, что запирался на ключ, – я сегодня перерыла.

Его проницательность меня пугала. А еще больше меня пугало его спокойствие. Словно у него все – абсолютно все – было под контролем. От такого не сбежишь. Такой не ошибется. И не станет колебаться, когда придет пора действовать.

Этой ночью я не могла заснуть – из-за луны, писка мышей на чердаке, назойливого жужжания комаров. А также из-за того, что с солнечным светом гасла и надежда на скорое окончание заточения.

Днем, находясь в этой комнатке с накрахмаленными занавесками, самоткаными коврами, печкой из белого кирпича, еще можно было внушить себе, что все обойдется. Но сейчас я ощущала тихую боль под ложечкой и боязнь за свою жизнь. Мои шансы благополучно вернуться домой стремились к нулю.

Было далеко за полночь, когда я заметила, как по стене прошмыгнула большая тень. И вторая, которая казалась застывшей, стала двигаться. У меня сердце ушло в пятки.

На цыпочках я подошла к окну и через занавеску увидела, что посреди улицы, в тумане, бредут два волка. Они шли так, словно были хозяевами деревни, словно возвращались домой после тяжелого дня. Не шевелясь, я подождала, пока волки пройдут, и закрыла окно на щеколду.

Постояв в темноте, все еще ощущая тяжелое биение сердца, я пошла в соседнюю спальню. Остановилась на пороге. Мой похититель лежал на кровати, заложив руки под голову. Лунный свет широкой косой полосой высвечивал его щеки и губы, но глаза оставались в темноте.

– Что случилось? – спросил он так, словно уже давно меня ждал.

Но войти не предложил.

– Как тебя зовут?

– Что?.. – его недоумение было настолько явным, что я едва сдержала улыбку.

– Хочу называть тебя по имени.

– Никита, – помедлив, ответил он.

Больше не проронив ни слова, я ушла, тем самым, наверное, ошеломив его еще больше.

«Никита», – повторяла я, прячась от этой жуткой ночи под одеялом. Словно его имя, как талисман, могло защитить от любой беды.

Алекс

Моя серая полоса закончилась утром после пожара в кафе – в женском туалете. Просто зашел в первую же дверь – кафе пустовало.

Я чувствовал себя так, словно проснулся после ночи кутежа. Тело ломило, голова трещала, горло скребло как наждачкой. Опираясь о раковину, я вылил на лицо пригоршню воды, что начихал мне в ладони кран. Теперь к чувству, что по мне проехал автобус, добавилось мерзкое ощущение стекающих по шее ледяных капель.

«Боже…» – мысленно простонал я, запрокинув голову.

И что увидел?!

Слово, нацарапанное на стене на полтора метра выше раковины. Надпись словно издевалась надо мной, хохотала каждым изломом буквы.

Дикарка.

«Смотри, – глумилась надпись, – я всегда была рядом, дожидалась тебя, пока ты тратил драгоценное время на совокупление».

Имя мог написать любой. Имя ничего бы не значило. Но «Дикарка»… Все знали, как я ее называл. И, конечно, об этом знал ее отец.

Вера была здесь, в этом самом кафе, скорее всего, с тем хмырем на рисунке. И пусть набросок сгорел, фотография Веры все еще лежала в бардачке моей машины. Тридцать пять на сорок пять миллиметров. Единственное красивое фото на паспорт из всех, когда-либо виденных мной.

Тогда ей только исполнилось шестнадцать. Она шла по тротуару, подставляя лицо солнцу. Волосы, как обычно, были крепко стянуты в узел, но ветер выбил несколько коротких прядей, и они плясали по лицу. Я не сразу посигналил – наслаждался видом.

Дикарка унаследовала от отца удивительную способность приковывать к себе внимание. Не то чтобы Вера выделялась внешне – такие серые ветровки и синие джинсы на каждой пятой, – но она словно была слеплена из другого теста, не по образу и подобию. Вне толпы. Вне времени.

Не знаю, насколько громко играла музыка в ее наушниках, но Вера не услышала, как я просигналил. Пришлось подрезать ее на переходе. Сначала она возмутилась, даже румянец вспыхнул. Потом, когда узнала меня, удивилась и обрадовалась.

Я жутко спешил, но предложил подвезти ее до фотоателье. И остался. Стоял возле двери, наблюдая из полумрака коридора, как она выполняла указания фотографа: голову чуть влево, подбородок выше. В те секунды, не давая названия своему чувству, я испытал острое желание, чтобы она вот так же была покорна и мне: возьми бокал, отпей шампанского, оближи губы… Так что, пока мы четверть часа ждали фотографии, я занимался тем, что старался смотреть исключительно ей в глаза.

Поэтому каждый раз, глядя на снимок, который выклянчил себе в награду за стойкость, я не только вижу ее лицо – острый взгляд, губы слегка приоткрыты, легкий блеск то ли помады, то ли моего воображаемого шампанского, – но и чувствую ту самую боль в солнечном сплетении.

Фото Веры лежит у меня в бардачке. Свидетели опознают ее и, возможно, расскажут что-нибудь любопытное.

С трудом отрываю взгляд от надписи, словно она может исчезнуть, и принимаюсь осматривать пол и стены. Надпись сделана чем-то твердым и острым. Не настолько острым, как нож или вилка. Скорее, это кусок материала, который случайно попался под руку.