Серые братья

– Найди! Найди его, Змей!! – Дюк схватил Бэнсона за липкий от ричардовой крови рукав. – Найди мне его до завтра. Потому, что завтра ночью у меня – званый бал. Будет много гостей. Мне придётся вернуть пистолеты охране. Найди его до завтрашней ночи!

Бэнсон, внутренне облегчённо вздохнув, обернулся, посмотрел на щит с телом Ричарда и, с напряжением сдвинув брови, ответил:

– Найду.

Бал мертвецов

Бэнсон понимал, что убийство командира охраны – преждевременный и опасный поступок. Но оказалось – всё к лучшему. Во-первых, – и Змей это явственно видел, – отношение к нему всей охраны существенно изменилось. До поединка его просто боялись. Теперь, увидев в нём человека, безоглядно защищающего справедливость, его стали искренне уважать. А во-вторых – хозяин предоставил Бэнсону полную свободу действий. Как любой тиран, Дюк мучился от ни на секунду не отпускающего его страха. Негасимая искра совести говорила ему, что рано или поздно приходит возмездие за любое совершённое зло, – но, в силу странной закономерности, Дюк, как и все тираны, не стремился исправить, искупить сотворённое им, а все силы и власть спешил употребить на то, чтобы спастись от возмездия. Поэтому он заперся в своём кабинете, а Бэнсон получил возможность расхаживать по всему огромному четырёхэтажному серому дому и высматривать, где же прячется тот ужасный, так удачно придуманный им убийца.

Вечером следующего дня Бэнсон постучал в дверь кабинета хозяина. Дюк, спросив, кто стучит, сначала приоткрыл дверь, посмотрел, и лишь после этого впустил телохранителя в кабинет.

– Нашёл? – торопливым шёпотом спросил он у Змея.

– В доме и в имении его нет, – ответил телохранитель.

– Но вся охрана на месте?

– Да, вся на месте.

– И что это значит?

– Это может означать только одно. Что убитый Ричардом охранник – и был его помощник. Видимо, показался не очень надёжным, или плату затребовал непомерную… В общем, я оказался на стрельбище в тот момент, когда Ричард, воспользовавшись пустячным поводом, этого сообщника застрелил. Вы ведь расспросили и людей, и Стэнтока?

– Да, конечно. Повод действительно был вздорным.

– Значит, опасности нет. Можете выйти.

– Как хорошо! – выдохнул Дюк, вытирая со лба мелкий пот. – Ведь ночью съедутся гости! – И вдруг, повернувшись в сторону окна, добавил: – Погоди, Воглер! Будет тебе сюрприз!

– Воглер тоже приедет? – как бы невзначай поинтересовался Бэнсон.

– А иначе зачем я затевал бы этот невиданный бал! О, не только Воглер сегодня приедет. Все мои соперники по искусству будут плясать, и кушать, и пить, и корчиться от чёрной зависти здесь, внизу, в главном подвале!

С этой минуты Бэнсон был словно привязан к хозяину: тот, проникшись ещё большим доверием, потребовал, чтобы Змей был неотлучно при нём.

«Соперники по искусству»! Ночью Бэнсон хорошо рассмотрел, что это за искусство.

Любой бал – праздник. Благоухающая, терпкая смесь движения, музыки, красоты и восторга. Бэнсон никогда не видел настоящего дворянского бала, но имел о нём представление, взятое из книг, картин светских художников и рассказов Генри, библиотекаря Томаса Локка. На его, пусть даже не искушённый взгляд, бал – это несколько часов предельно высокого полёта души. А вот у Дюка всё было иначе.

Ночь придавила землю тьмой – холодной и влажной. Но в доме-крепости не светилось ни одного окна. Бэнсон и Дюк стояли возле главного входа, освещаемые тусклым глазом единственного фонаря. Медленно, освещённые такими же тусклыми глазками, подкатывали экипажи. Из них выбирались одиночки и пары – и все, даже женщины, были в масках. Было странно, что Дюк встречал гостей не в жарко нагретом холле или же в зале. Нет, он почти час стоял здесь, на холоде, и первое, на что падал взгляд выбирающихся из карет, был его фиолетовый, с красной изнанкой плащ и золотая, закрывающая щёки и нос, полумаска.

«Владелец имения приветствует вас!» – зловещим голосом говорил он, и мужчины оторопело кланялись, а дамы пугались и ахали. Бэнсон весь этот час стоял рядом, – и порядком замёрз, так как на нём, кроме башмаков, тонких чулок и кожаных панталон был всего лишь такой же, как у хозяина, плащ: Змею надлежало войти к гостям полуголым, сбросив свой плащ перед дверью, ошеломляя собравшихся шрамами и ярким широким ожерельем из оскаленных человечков.

Наконец, слуги увели в конюшенный двор экипаж последнего прибывшего. Владелец имения и его телохранитель вошли к гостям.

Круглый холл был исполнен мрачной, тяжёлой торжественности. Весь круг стены был задрапирован огромными, чёрной кожи щитами. На каждом был наклеен лоскут алого бархата, искусно вырезанный в виде капли. Между щитами стояли бронзовые высокие канделябры с наполовину уже сгоревшими свечами. Подставки под свечи были выполнены в виде хищно согнутых птичьих лап. Свет качался, и казалось, что по стенам стекает настоящая кровь.

Гости, словно осы, вились вокруг небольших круглых столиков, уставленных бокалами и судками с закусками, причём внешняя поверхность и судков, и бокалов была покрыта окрашенной в красный цвет кожей. Многие были изрядно навеселе.

– Дюк!! – прокричал кто-то, и гости заоборачивались, завскидывали руки с красными кубками, и над головами прокатился приветственный рокот.

– Ой, какой страшный! – с шальной весёлостью взвизгнула одна из дам в фиолетовом платье, вытянув палец в сторону Бэнсона, и тут же, пошатываясь, метнулась к нему и добавила: – Ой, какой милый!

Мужчина в маске, очевидно, её кавалер, схватил даму, останавливая, за рукав и с треском вырвал его. Женщина, взмахнув обнажённой рукой, обернулась – и по зале прокатился щелчок звонкой пощёчины. После этого она, на ходу отрывая второй рукав, заметалась среди гостей, а её кавалер, сдвинув на лоб маску, помчался следом, взмахивая фиолетовым лоскутом, словно плетью. Внимание гостей мгновенно заняла ссорящаяся пара, и Дюк, недовольно поморщившись, выглянул за дверь и негромко проговорил:

– Пора, пора!

После этого встал опять рядом с Бэнсоном, – и вдруг сзади них стали раздаваться гулкие, сильные удары в дверь. Лица гостей повернулись теперь уже в их сторону, и кто-то спросил: «кто там стучит?»

– Это дверь заколачивают, – сложив на груди руки, сказал, блестя маской, равнодушным голосом Дюк. – Большими гвоздями.

– Но подождите! – испуганно вскрикнул кто-то, – здесь же нет другого выхода!

– Разве мы собрались здесь, чтобы выйти? – развивая интригу, воскликнул Дюк. – Нет! Мы собрались, чтобы идти дальше!

И владелец имения указал на середину залы, где в полу вдруг шевельнулась и стала опускаться плита. Кто-то из гостей с испуганным криком отпрянул, кто-то наоборот, подскочил и склонился, вглядываясь в открывшуюся глубину.

– Там ступени!

– Вот именно! – кивнул маской Дюк. – И там – начинается бал!

Разверзшийся вход в подвал был похож на могилу, и на лицах у многих гостей было смятение, – но вдруг оттуда, из дыры хлынула струнная музыка. Разгорячённая дама, оторвавшая-таки второй рукав, взмахнула, как птенец в первом полёте, руками и засеменила вниз по ступеням. Оттуда вдруг долетел её восторженный вопль. И гости, расталкивая друг друга, устремились вниз.

– Скорее! – громовым голосом прокричал Дюк, – плита сейчас закроется!

И толпа гостей превратилась в хаотический, исходящий криком поток.

– Вот так и надо водить этих обезьян, – сказал Бэнсону вполголоса Дюк, – на верёвочке любопытства. Невидимой, но весьма прочной.

Внизу, в большем по размерам, овальном зале с двумя высокими дверями в противоположных торцах, находилась эстрадка, на которой в два ряда, на стульях, сидели музыканты во фраках, с завязанными глазами. Стены были увешаны зеркалами с кроваво-красными каплями в центре каждого.