Сестра
Шрифт:
— Не бойся, боярыня. Богом клянусь, не со злом я.
И от слов этих, а больше от того, что увидела на дне глаз, вдруг успокоилась боярыня. Кивнула.
— Верю. Чего тебе надобно? Кто ты?
— Я, боярыня, тот, с кем царевич на днях у тебя говорил…
Вот тут Феодосия и вовсе успокоилась. Хоть и не все она знала о царевичевых замыслах, да мельком этого мужчину видала. Ну и…
— Чего ж ты так, в ночи, равно тать какой, — заворчала она.
Мужчина усмехнулся, скользнул в окно, которое для него открыли, глазами сверкнул так,
— А я тать и есть, боярыня. И чтобы меня тут днем видели — то ни к чему. Сможешь ты, боярыня, царевичу вот это колечко предать?
Зеленый малахит тепло светился на ладони. И Феодосия взяла его кончиками пальцев, при этом коснувшись грубых пальцев чужака и вздрогнув, словно от ожога.
— Утром человечка к сыну пошлю. А до того…
Несколько минут она поколебалась, а потом рукой махнула. Куда уж хуже!
Хорошо еще, что внизу вся прислуга, одна она в тереме…
— Пойдем со мной.
В покоях Глеба Морозова тихо было и чисто. Никто там с его смерти и не жил. Ванечка свои комнаты любил больше, ей терема хватало, а больше-то и некому было. И родных она сюда не пускала…
— Здесь обождешь царевича?
— Обожду. Благодарствую, боярыня.
— Сейчас шуметь не стану, а утром тебе чего поесть принесу.
— Храни тебя Бог.
Феодосия привычно перекрестилась двумя пальцами. И подумала, закрывая дверь, что для любимого сына, да и для царевича, она бы еще и не то сделала. Сказали бы — на муку пошла бы, стона не издала…
Стольким она царевичу обязана…
Любимым сыночком Ванечкой, который красавец стал писаный, хоть сейчас под венец.
Помощью в делах — тяжко все же на своих плечах все держать, вдову всяк обмануть может. А вот царевича, который за ее плечом стоит — уже не станут. Опасаются.
Верой — и то.
Крестится она сейчас двоеперстно и по сторонам не оглядывается. И знает, что те, кто троеперстно крестится — глупцы, греками да латинянами обманутые. Вот войдет царевич в силу, поставит рядом с собой Аввакума — иначе дело повернется.
Дайте время…
Нет смысла с властью лоб в лоб идти, это пусть олени в лесу рогами цепляются, да быки на лугу бодаются. А они осторожно пойдут, в обход.
Все равно их верх будет, не бывать Антихристу на земле православной, русской, любимой… Осторожнее быть надобно, умнее, не кричать, а детей растить, да не абы как, а правильно, сильными да умными, истинную веру знающими… Тогда и толк будет.
Феодосия решительно направилась в крестовую.
Растревожило ей душу, помолиться надобно…
Когда Алексей получил колечко, он и сам себе не поверил. Сработало!
Они это сделали!
Да, это еще не победа, это пока еще первый шаг на пути к ней, но 'путь в пятьдесят тысяч ли начинается с одного шага', так ведь? А следующим шагом будет рытье ямы для Матвеева.
Алексей даже не сильно задумывался или переживал.
Не размышлял, стоит ли ему убирать боярина…Стоит!
Десять раз стоит!
Пусть остальной курятник накрепко запомнит, что с царевичем связываться не стоит. И дорогу ему переходить — тоже. Хочешь быть при царе?
Кланяться на две стороны будешь!
Не нравится?
Выбор есть всегда. Плаха, изгнание, деревня со строгим запретом появляться в Москве. Дело житейское, кто он такой, чтобы решать за людей? Они и сами найдут, где и как вляпаться.
Матвеев сам полез туда, где ему делать нечего. Захотел царя к рукам прибрать? Вот по рукам и получишь! До полного усыхания наглых культяпок!
Волк, как они прозвали мужчину, ждал его у боярыни Морозовой. Смотрел насмешливо.
— Ну что, царевич, придумал, как боярина будешь на меня ловить?
— Придумал, — Алексей успел посоветоваться с сестрой и теперь знал, что надо обговорить одну вещь. Что другое, а это — обязательно. — Чего ты за свою помощь хочешь?
— Ничего.
— Тогда я сам тебе предложу, а ты скажи, что тебе более по душе?
Мужчина заинтересованно прищурился — мол, что ты такого можешь мне предложить, чего у меня нет? Волку хоромы не надобны, да и ошейник не к лицу…
— Ты можешь ко мне пойти. Степан тебя взять согласился.
— Не хочу. Не мое это…
— Еще я хочу на Москве трактир купить.
— Зачем царевичу?
— А вот чтобы новости знать, да в курсе быть, чем люди дышат. Ежели согласишься ты в нем хозяйничать — рад буду.
— И к тебе на донос бегать?
Алексей качнул головой.
— Нет. Тем и ценна твоя помощь, что по пустякам ты тревожиться не будешь. А вот ежели что важное узнаешь — не смолчишь.
— Подумаю я.
— Подумай. Я людьми, как тряпками, пользоваться не хочу…
— Да неужто? А получается…
Мужчина и мальчик переглянулись — и на лицах одновременно проскользнула тень улыбки. Алексей взъерошил волосы.
— Ладно. Награду мне любую не жалко. Захочешь денег — дам. Помочь в чем — скажешь.
— Лучше ты, царевич, скажи, что делать надобно?
И Алексей заговорил…
Они не ошиблись, это был именно боярин Матвеев. И сейчас, сидя дома, у камина, одного из немногих на Руси, он смотрел на языки огня невидящим взглядом.
Когда все рухнуло?
Когда?!
Ведь так хорошо начиналось…
Он становился все ближе и ближе к царю, он вертел им, как кольцом на собственном пальце, он делал что и как хотел — и царь соглашался. Он был неглуп, этот полноватый мужчина с рыжеватой бородой, но мягок и добр, а для царя это недостатки непростительные. Царь был глиной в цепких Матвеевских пальцах и не хотел оттуда вырываться. К чему?
Все ведь так хорошо…
И когда умерла Мария Милославская, Матвеев увидел еще один шанс. Подсунуть царю какую-нибудь девушку — и править уже через нее. И тут опять повезло.